Книга Волчья ягодка, страница 56 – Виктория Рогозина

Через некоторое время я наконец дошла до общежития. На ходу выдернула наушники — голос Морока оборвался на полуслове, оставив после себя странное эхо, будто пустоту, которую заполнила усталость.

У подъезда стоял курьер, переминаясь с ноги на ногу и укутанный в капюшон от холодного ветра. Я торопливо подошла, извиняясь:

— Простите, я немного задержалась, — проговорила тихо, чувствуя, как щеки покраснели от неловкости.

Парень лишь махнул рукой, мол, ничего страшного, протянул пакет и исчез в темноте. Я поднялась по лестнице, с трудом вытащила ключи — пальцы мерзли и не слушались, — и вошла в комнату.

С порога меня встретила тишина и… странное ощущение, будто что-то не так. Я нахмурилась, присмотрелась — и только потом заметила. Кресло. Мое старое, обитое тканью с выцветшими ромбиками, — исчезло. На его месте стояло другое: новое, современное, широкое, с мягкими подлокотниками и темной кожаной обивкой, на которой поблескивал свет лампы. Оно выглядело… чересчур дорогим для комнаты в общаге.

Я медленно подошла, провела ладонью по спинке. Материал был гладким, прохладным — новый, не дешевый заменитель. Сердце неприятно кольнуло. Очередной «подарок»? От кого — догадаться было нетрудно.

На столе всё было аккуратно, даже слишком: книги разложены, конспекты стопочкой, ручка лежала ровно по центру тетради, как будто кто-то специально старался. Меня передёрнуло.

Я сняла куртку, не включая свет — и тут же почувствовала, как наваливается усталость. Есть расхотелось. Внутри все будто опустело. Я рухнула на кровать прямо в одежде, лицом в подушку, и только успела подумать, что запах в комнате изменился — лёгкий, еле уловимый аромат чего-то свежего, пряного. Наверное, от кресла. Или от чьих-то рук.

Мысли расползлись, глаза закрылись сами собой. Мир исчез почти мгновенно, будто кто-то выключил звук и свет. Я уснула тяжело, без сновидений, проваливаясь в густую, вязкую тьму, где не было ни Феликса, ни страха, ни тревоги.

Только долгожданная пустота.

Я сидела на очередной лекции, глядя в одну точку и машинально делая пометки в тетради. Чернила расплывались — руки дрожали. Учиться становилось невыносимо. С каждым днем всё тяжелее было заходить в аудиторию, смотреть на чужие лица, делать вид, будто ничего не происходит.

В коридорах передо мной теперь расступались, будто я несла заразу. На меня смотрели с презрением, сдержанным интересом, кто-то даже с насмешкой. И при этом — полная тишина. Никто не говорил прямо, не бросал оскорблений. Просто... игнор. Холодный, колючий, от которого хотелось закрыться, сжаться, исчезнуть.

Одногруппники перестали здороваться. На семинарах садились дальше, даже если рядом оставалось свободное место. Порой мне казалось, что я слышу, как в тишине аудитории звенит напряжение — тонкая струна, готовая лопнуть от одного взгляда.

Морально было тяжело. С каждым днем — все тяжелее. Лектор что-то говорил, мел стучал по доске, но слова проходили мимо, не оставляя следа. Я не понимала, что записываю, просто заполняла строчки, чтобы не думать.

На перемене я уже собиралась выйти — хотелось хоть на пару минут спрятаться в туалете и просто выдохнуть, — когда ко мне подошла Ира.

Она выглядела непривычно бледной, растерянной. Губы подрагивали, пальцы теребили край рукава.