Книга Эхо нашего лета, страница 23 – Эвелин Грин

Что ты делаешь, Лена? — мысленно отругала она себя. — Тебе мало проблем? Ты хочешь снова привязаться к нему, чтобы потом, когда придется продать этот магазин и уехать, разорвать сердце обоим?

Она вытерла лицо жестким бумажным полотенцем и, нацепив свою самую равнодушную маску, вернулась в зал.

Марк стоял спиной к ней, ожесточенно закрашивая валиком то самое место на стене, к которому он ее прижимал несколько минут назад. Его движения были резкими, напряженными. — Нам придется наносить второй слой в этом углу, — бросил он, не оборачиваясь. Голос звучал сухо, почти раздраженно. — Ты смазала текстуру, когда отбивалась.

Искры защитного раздражения мгновенно вспыхнули в груди Лены. Это он начал эту дурацкую игру с краской, а теперь обвиняет ее? — Если бы кое-кто не распускал руки, текстура была бы идеальной, — парировала она, поднимая свой валик.

Марк резко остановился, сжав черенок валика так, что побелели костяшки. Он медленно повернул голову. В его глазах больше не было смеха, только темная, тяжелая настороженность. — Я распускал руки? — тихо переспросил он. — Ты сама мазнула меня по лицу, москвичка. Не перекладывай ответственность.

— Я просто ответила на твою выходку! — Лена вздернула подбородок, чувствуя, как адреналин снова бьет в кровь. Это было проще. Злиться было гораздо проще и безопаснее, чем признавать ту сумасшедшую тягу, которая искрила между ними.

— Отлично. Значит, возвращаемся к работе и больше никаких "выходок", — процедил Марк. Он отвернулся к стене. — Крась свою половину. Молча.

Лена сжала зубы, с силой окуная валик в краску. Искры раздражения, вспыхнувшие между ними, были всего лишь неуклюжей попыткой защититься от чувств, с которыми ни один из них не был готов справляться.

Остаток дня и весь следующий они провели в тишине. Но это больше не была та ледяная, враждебная тишина первых дней, когда каждый звук казался ударом хлыста.

Эта тишина была густой. Тяжелой. Наполненной невысказанными словами и подавленными желаниями. Она давила на грудную клетку, мешая дышать полной грудью.

Они работали в разных концах зала, но Лена постоянно, маниакально чувствовала его присутствие. Это было похоже на физическое осязание. Она не смотрела на него, но точно знала, когда он поднимал тяжелую балку, как напрягались при этом мышцы на его спине под тонкой серой футболкой. Она слышала его сбивчивое дыхание, когда он прилагал усилия.

И она знала, что он тоже наблюдает за ней.

Каждый раз, когда Лена наклонялась за инструментом или тянулась на носочках к верхней полке, она чувствовала на себе его тяжелый, обжигающий взгляд. Этот взгляд скользил по изгибу ее спины, по волосам, выбившимся из небрежного пучка. Стоило ей резко обернуться — и Марк тут же отводил глаза, делая вид, что полностью поглощен замерами.

Воздух в "Маяке" казался наэлектризованным перед грозой. Одно неосторожное движение, одно случайное столкновение плечами в узком проходе — и их могло ударить током.

К вечеру среды Лена чувствовала себя так, словно разгрузила вагон угля, хотя физически работа была не самой тяжелой. Это эмоциональное напряжение вытягивало из нее все соки.

Она сидела на подоконнике, вытирая руки влажной салфеткой, и смотрела, как Марк собирает инструменты. Он двигался медленно, его плечи были опущены от усталости. Внезапно он остановился, бросил ключ в ящик и, не поднимая головы, глухо произнес: — Это невыносимо, Лена.