Книга Измена. Шипы, страница 4 – Елена Валерьева

Следом, как и полагается личному стихийному бедствию, вылетел Арчибальд.

Наш дог был размером примерно с чувство вины приличного человека: огромный, тяжёлый и всегда не вовремя. Он подскочил ко мне, положил лапы на плечи, ткнулся мокрым носом в щёку, и пакеты чуть не полетели на землю.

— Арчи! Фу! Да чтоб тебя! — засмеялась я, пытаясь устоять. — Снесёшь же!

— Я держу! — закричал Глеб, героически обхватив собаку поперёк живота так, будто мог удержать этим жестом целый шкаф.

Из дверей показался Матвей.

Пятнадцать лет — возраст, когда мальчик уже вытянулся в мужчину по костям, но ещё не научился прятать детскую нежность так, чтобы она не выдавала его с головой. Он стоял босиком на пороге, в старой чёрной футболке, с телефоном в руке и тем самым выражением лица, которое я уже называла про себя «я вообще тут случайно». Но пакеты из моих рук всё-таки забрал молча, не дожидаясь просьбы.

— Привет, мам.

— Привет. Ты чего босиком?

— Нормально.

— Нормально у него… А если гвоздь?

— Мам, какой гвоздь на веранде?

— Тот самый, который всегда находится ровно тогда, когда ты без обуви.

Он едва заметно усмехнулся и отвернулся, чтобы Глеб не увидел. Старший сын не любил, когда кто-то замечал, что он ещё умеет улыбаться просто так.

— Что купила? — спросил он, поднимая один из пакетов.

— Помидоры, петуньи, землю… и один куст.

— Какой куст?

— Сюрприз.

— Опять колючий, что ли? — донёсся с пола восторженный голос Глеба. — Мама, купи что-нибудь, чтоб прям кололо Матвея!

— Спасибо, мелкий, — лениво отозвался Матвей.

— Я уже купила. Теперь буду тренироваться на вас обоих.

Глеб захохотал, не уловив угрозы, а я вдруг снова вспомнила девушку на рынке. То, как она шла за мной до машины. Как спрашивала про детей. Про дом. Про собаку. Воспоминание кольнуло быстро, как заноза, и так же быстро я его от себя отмахнула.

— Мама, а что на ужин? — спросил Глеб, пока я разувалась.

Это был главный мужской вопрос в доме. Всегда. При любых обстоятельствах. Мир мог рушиться, потолок — течь, собака — сожрать пульт, но вопрос «что на ужин?» сохранял своё монументальное достоинство.

— А что вы хотите?

— Пиццу! — немедленно сказал младший.

— Мяса, — одновременно с ним произнёс Матвей.

— Ваши запросы приняты и будут рассмотрены, — сказала я. — При условии, что кто-то поможет мне разгрузить багажник.

Матвей молча пошёл обратно на улицу. Глеб побежал за ним, путаясь в собственных ногах. Арчи, решив, что семья без него точно не справится, понёсся следом и едва не снёс косяк.

Я осталась на секунду одна в прихожей.

В доме пахло деревом, стиральным порошком, псиной и чем-то жареным — Матвей, видимо, снова делал себе яичницу и не вытер плиту. За окном, на заднем дворе, звякнуло ведро. Глеб закричал что-то радостное. Арчи гавкнул, как старый комод, который уронили с лестницы.

Я закрыла глаза.

Вот оно. То, ради чего я столько месяцев терпела ремонты, грязь, кредиты, усталость, вечную нехватку времени. Шумный, тёплый, неидеальный дом, в котором всё время кто-то кому-то мешает, но никто не один. Дом, который наконец начал звучать как семья.

И, может быть, именно поэтому тревога пришла так остро. Потому что когда тебе есть что терять, сердце делается суеверным. Оно цепляется за малейший холодок и уже заранее знает: нет, не показалось.