Книга Измена. Шипы, страница 24 – Елена Валерьева

Можно.

Оказывается, можно.

Утром я отвела Глеба в садик, хотя он капризничал и цеплялся за меня так, будто чувствовал: если отпустит, я исчезну. Матвей ушёл в школу мрачный, молчаливый, с глазами человека, который за ночь так и не уснул, а только переворачивал внутри себя что-то тяжёлое.

Я дождалась, пока дом опустеет, включила чайник и села за стол с ноутбуком.

Заявление на развод выглядело унизительно сухим.

ФИО. Дата заключения брака. Наличие несовершеннолетних детей. Причина — фактически прекращены семейные отношения.

Фактически прекращены семейные отношения.

Какое стерильное, беззубое выражение для ситуации, в которой твой муж заделал ребёнка другой женщине и ушёл к ней под дождём, а твой пятилетний сын ночью спрашивал, не умрёшь ли ты от слёз.

Я смотрела на экран, и меня подташнивало.

Потом всё-таки заполнила.

Распечатала.

Подписала.

Подпись вышла твёрже, чем руки.

После этого я поехала к юристу.

Не из тех, кто обещает «мы его разденем до трусов». Я бы не выдержала сейчас рядом подобного тона. Мне нужна была не боевитая подруга в пиджаке, а человек, который сможет спокойно разложить катастрофу по папкам.

Юристом оказалась женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталым лицом человека, который слышал слишком много чужих бед и потому давно перестал удивляться.

— Измена? — уточнила она, пробежав глазами заявление.

— Да.

— Есть подтверждение?

Я усмехнулась.

— Беременная любовница на моей веранде считается?

Женщина подняла взгляд.

— Более чем.

И, странное дело, от этой деловитости мне стало легче. Мир всё ещё существовал в форме документов, статей, сроков, режимов встреч с детьми, имущественных долей. Предательство можно было, пусть и грубо, перевести на язык закона. Не исцелить, конечно. Но хотя бы обрамить.

Дом, к счастью, был оформлен сложно — часть денег с продажи родительского дома официально проходила как мои личные средства. Юрист объяснила, что это важно. Что можно бороться. Что не всё так безнадёжно.

Я сидела, слушала и впервые со вчерашнего дня чувствовала не только боль, но и злость, которая умеет быть полезной.

— Он будет просить сохранить семью? — спросила юрист.

— Не знаю.

— А вы?

— Нет.

Сказала — и сердце дёрнулось.

Не потому что сомневалась. Потому что вслух.

Иногда решение становится реальным только после того, как ты произносишь его перед посторонним человеком.

Когда я вышла на улицу, светило солнце.

После вчерашнего дождя город сиял так нагло, что хотелось плюнуть в небо. Машины блестели, листья на деревьях были почти невыносимо зелёными, женщины шли с пакетами, подростки смеялись на остановке, жизнь продолжалась с таким беспардонным равнодушием, будто у меня внутри не лежали руины.

Я села в машину и неожиданно поняла, что не хочу домой.

Дом без него и с ним одновременно. Дом, в котором каждая поверхность ещё хранит его присутствие. Дом, где дети будут задавать вопросы. Дом, который я так старательно строила как гнездо, а он оказался декорацией к предательству.

Я поехала к маминой сестре, тёте Нине.

Не потому, что мы были особенно близки. Просто она относилась к той редкой породе женщин, рядом с которыми можно молчать без обязательного: «Ну ты держись» и «всё к лучшему». А ещё она помнила маму. Иногда это важнее любой психотерапии.