Книга Измена. Шипы, страница 27 – Елена Валерьева

А я всё время жил как человек, которого выдернули из контекста. Здесь даже тишина была другой. У Веры тишины вообще не существовало. Там всегда кто-то хлопал дверью, требовал хлеба, искал носки, спорил, смеялся, ругался на Арчи, ронял ложку, включал воду, забывал выключить свет. Жизнь орала на всех частотах. А здесь каждое движение было слышно.

Я начал задерживаться на работе по-настоящему.

Ирония, которую оценил бы только очень злой бог: раньше врал, что задерживаюсь на работе, чтобы ехать к любовнице. Теперь правда задерживался на работе, чтобы не ехать домой к женщине, ради которой разрушил семью.

Через неделю после того вечера я забирал Глеба на прогулку.

Вера открыла дверь молча. Не впустила. Просто вывела сына в куртке и шапке, хотя на улице было уже тепло. Видимо, с детьми ей думалось легче в ритуалах: надеть, застегнуть, проверить, не забыл ли салфетки.

— Привет, папа! — Глеб повис у меня на шее так резко, что я чуть не пошатнулся.

И сердце, сволочь, сжалось.

— Привет, герой.

Он пах домом. Соком. Пластилином. Детским шампунем. Моим сыном.

— А мы куда? — спросил он сразу.

— В парк. Мороженое. Машинки. Как договорились.

— И на качели!

— И на качели.

Он засмеялся. А я поднял глаза на Веру.

Она стояла на крыльце в домашней кофте, без косметики, бледная, но собранная. Глаза сухие. От этой сухости мне было хуже, чем если бы она кричала.

— Во сколько вернёшь? — спросила она.

— Часа через три.

— Через три с половиной у него сироп.

— Я помню.

— Нет, — сказала она ровно. — Ты не помнишь. Ты всё время путал дозировку. Поэтому записала на листке, он в кармане куртки.

Я почувствовал, как краснею.

Потому что правда.

Потому что именно из таких мелочей и состоит мужское поражение: ты даже сироп ребёнку без подсказки даёшь не тот, а всё ещё думаешь, что в случае чего сможешь «нормально участвовать».

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Это для Глеба, не для тебя.

Матвей не вышел.

Я видел его силуэт в окне на втором этаже. Стоял и смотрел. Не прятался даже.

— Матвей дома? — спросил я.

— Вижу, сам догадался.

— Я могу…

— Нет.

Одно слово. Как дверь по пальцам.

Я кивнул.

Глупо было надеяться, что всё так быстро наладится.

В парке Глеб ел мороженое, болтал без умолку, то и дело спрашивал, почему я больше не живу дома. Я отвечал как мог. Коряво. Уклончиво. Лживо, наверное, но не тем видом лжи, который делается ради выгоды, а тем, который взрослые называют «бережём психику ребёнка», хотя на самом деле просто не могут выговорить свою подлость детскими словами.

— Пап, а ты маму больше не любишь? — спросил он, пока мы сидели у песочницы.

Я замер.

Рядом две девочки делили совок. На дорожке кто-то катил самокат. Мир, как всегда, не собирался замирать ради одного идиота, который не знает, как ответить сыну.

— Люблю, — сказал я после паузы.

Глеб наморщил лоб.

— Тогда почему ушёл?

Вот и всё.

Всё, что не смогла до конца сформулировать Вера, всё, что молчаливо выжигал во мне Матвей, всё, что истерично выплёскивала Лиза, — всё это уместилось в детский вопрос из пяти слов.

Если любишь — почему ушёл?

Взрослые строят сложные конструкции: кризис, запутался, чувства, обстоятельства, ответственность, не справился. А дети выдирают из всего этого один голый нерв.

— Потому что я сделал ошибку, — сказал я.