Книга Измена. Шипы, страница 13 – Елена Валерьева

— По какому поводу? — повторила я.

— Я… — Голос у неё дрогнул. — Я не знаю, как это сказать.

И тогда я поняла.

Не головой. Телом.

Не из логики, не из цепочки совпадений, а всей кожей сразу, всеми нервами. Так иногда понимаешь смерть ещё до звонка. Или падение — ещё до удара.

Я открыла калитку.

— Заходите.

Она посмотрела на меня так, будто ожидала чего угодно, кроме этого.

— Я не хочу устраивать сцену.

— А я хочу услышать. Заходите.

Мы прошли на веранду. Я специально не пригласила её дальше. Не в дом. Не на кухню, где стоят мои чашки, где на холодильнике рисунок Глеба, где на спинке стула висит Матвеева толстовка. Есть границы, которые даже в аду хочется обозначить мелом.

— Садитесь, — сказала я.

Она осталась стоять.

Я тоже.

Некоторые разговоры должны происходить только стоя. Чтобы в любой момент можно было устоять или упасть — но не расслабиться.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Лиза.

— Хорошо, Лиза. Итак?

Она была очень молода. Это раздражало почти физически. Молодость вообще часто кажется оскорбительной, когда тебе больно. Кожа без усталости. Тонкие запястья. Чужая свежесть, на которую жизнь ещё не навалила всё то, что носишь ты.

— Андрей дома? — спросила она.

— Нет. Зато дома я. Этого достаточно.

Она закрыла глаза на секунду. Потом выдохнула.

— У меня от него ребёнок.

Вот так.

Без подготовки.

Без украшений.

Без права заранее напрячься и встретить удар.

Если бы она закричала, если бы плакала, если бы начала оправдываться, мне, может быть, было бы проще. Но она сказала это тихо, почти буднично, и от этого правда прозвучала страшнее.

У меня в ушах стало пусто.

Я смотрела на её губы и не сразу понимала, что слова уже закончились, а эхо внутри меня всё ещё падает, падает, падает.

— Что? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим.

— Я беременна от Андрея.

— Вы врёте.

— Нет.

— Вы врёте.

Теперь уже громче. Резче. Злее.

Она покачала головой. Лицо у неё было белое, как мокрая простыня.

— Я бы очень хотела, чтобы это было неправдой.

— Да что вы говорите.

И вот тогда меня накрыло не истерикой — яростью. Такой чистой, ледяной яростью, от которой руки становятся удивительно спокойными.

— Как давно? — спросила я.

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев, — повторила я. — Несколько месяцев. И вы решили сообщить мне об этом сейчас? Почему? Потому что вам стало скучно ждать? Потому что захотелось посмотреть мне в лицо? Потому что вы там обе с ним решили, что я должна удобно отойти в сторону?

— Нет! — Она впервые повысила голос. — Нет, это не так! Я не… Я не хотела так. Я просто… Он тянет. Всё время тянет. Говорит, что скажет вам, что решит, что не может резко…

Я засмеялась.

Иногда смех — это единственное, что не даёт женщине схватить со стола нож.

— Не может резко, — повторила я. — Как бережно. Как трогательно. А трахать вас он мог резко? Или тоже очень аккуратно, чтобы не дай бог не травмировать ничью психику?

Она вздрогнула.

— Пожалуйста…

— Не надо мне «пожалуйста». Не надо. Кто вы такая вообще, чтобы приходить ко мне в дом? Кто дал вам это право?

— Никто.

— Тогда зачем вы здесь?

Она стиснула пальцы.

— Потому что я больше не могу жить так, будто меня нет.

Я шагнула к ней.

— А меня, значит, можно было обнулить? Мои двадцать лет, мой дом, мои дети, моя жизнь — это всё, по-вашему, что? Декорации? Фон? Место, откуда вы собираетесь вынуть мужчину, как тарелку из буфета?