Книга Измена. Шипы, страница 15 – Елена Валерьева

Глеб смотрел на нас круглыми глазами. Потом на Лизу. Потом снова на отца.

И я поняла: вот оно. То мгновение, после которого у ребёнка уже никогда не будет прежнего мира.

— Матвей где? — спросила я почему-то.

— Я здесь, — донеслось с лестницы.

Он стоял чуть выше, мертвенно бледный, с тем лицом, которое бывает у подростков, когда они за одну минуту становятся старше на несколько лет.

— Уведи брата, — сказала я.

Матвей не спросил зачем. Просто подошёл, взял Глеба за плечи.

— Пошли.

— Но…

— Пошли, Глеб.

Младший заплакал сразу. Без звука сначала, открытым ртом, как дети плачут от непонимания. И это было страшнее крика.

Андрей дёрнулся к ним.

— Глеб…

— Не смей! — Я сама не узнала свой голос. — Не смей сейчас делать из себя отца года! Вон отсюда! Оба!

Лиза прижала ладонь ко рту. Андрей стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто только сейчас понял масштаб того, что натворил.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я заберу вещи, — сказал он наконец.

— Нет. Сейчас ты уйдёшь так. За остальным придёшь, когда меня не будет дома. Или я выставлю на крыльцо.

— Вера, ты не в себе.

— Зато ты, я смотрю, образец здравомыслия.

Он сделал ещё одну попытку:

— Дети не должны это видеть.

— Ты об этом надо было думать раньше. До того как сунул член не туда.

Лиза закрыла глаза. Андрей побледнел.

Хорошо. Пусть. Хоть кому-то сегодня будет так же больно, как мне.

— Уходи, — повторила я.

И он ушёл.

Не геройски. Не хлопнув дверью. Не сказав ничего умного и страшного.

Просто ушёл. Под дождь. К беременной любовнице. С лицом человека, который всё ещё надеется, что как-нибудь потом это можно будет объяснить.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди веранды и не могла вдохнуть.

Потом медленно повернулась к окну. На стекле дрожали капли дождя. Во дворе, у самой дорожки, под серым небом, стоял мой колючий куст — ещё не посаженный, жалкий, тонкий, в чёрном пакете с землёй.

Как будто ждал.

Когда тебя выгоняют из собственного дома, ты не думаешь о высоком.

Не о любви. Не о судьбе. Не о том, что «сам виноват». Всё это приходит потом — если вообще приходит. Сначала в голове только бытовой, унизительный шум: куда ехать, где ночевать, что взять, что сказать детям, как смотреть в зеркало, если на щеке всё ещё горит след от жены.

Я сидел в машине и смотрел на мокрый двор сквозь лобовое стекло.

Двор был моим. Дом — моим. Вера — моя. Дети — мои. Даже этот чертов белый дог, который сейчас, наверное, стоит у двери и не понимает, почему я ушёл, — тоже мой. Всё моё. Всё, во что я был вшит двадцать лет. И всё это сейчас осталось по ту сторону дождя, а я сидел с телефоном, кошельком и связкой ключей, которые вдруг перестали что-то открывать.

Лиза молчала на соседнем сиденье.

Она плакала ещё на веранде, потом замолчала так резко, будто выгорела. Смотрела перед собой, обнимая живот, и от этого мне было ещё тяжелее. Потому что злиться на неё было проще, чем признавать собственную роль. А когда она затихла, все стрелки внутри меня начали закономерно разворачиваться туда, куда я старательно не смотрел.

К себе.

— Скажи что-нибудь, — произнесла Лиза наконец.

Я усмехнулся без веселья.

— Например?

— Не знаю. Что всё не так. Что ты что-нибудь придумаешь. Что…

— А что тут уже можно придумать?

Сказал — и сам услышал, сколько в голосе усталости. И злости. И трусости, конечно. Всего того, что мужчинам вроде меня кажется тяжёлой жизнью, хотя на самом деле это просто последствия наших же решений.