Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 56 – Екатерина Мордвинцева

— Он просто заботится, — сказала я, хотя знала, что это не совсем так.

— Заботится, — согласилась она. — Только вот я что-то не заметила, чтобы он другим пациентам ёлки дарил.

Я промолчала, но улыбка не сходила с моего лица.

— И правильно, — добавила Марья Ивановна. — Молодой, красивый, заботливый. А ты, глядишь, и выйдешь отсюда не только с выздоровлением.

— Марья Ивановна! — я почувствовала, как краска заливает лицо.

— Что, что? — она рассмеялась. — Я старая, а глаза ещё видят. Вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Тут и гадать не надо.

Я отвернулась к окну, но улыбка не исчезала. И впервые за долгое время я подумала о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, есть что-то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит улыбаться. Ради чего стоит ждать.

* * *

Вечером в больнице стало шумно.

Я слышала, как в холле включили музыку, как дети кричали «С Новым годом!», как Дед Мороз что-то вещал в микрофон. Запах мандаринов стал сильнее, и даже в палату проник аромат выпечки — кто-то в столовой готовил пироги.

Марья Ивановна ушла в холл смотреть представление. Я осталась одна.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на ёлку. Она стояла на тумбочке, нарядная, праздничная, и её игрушки тихонько позвякивали каждый раз, когда кто-то громко хлопал дверью в коридоре.

Я думала о подругах.

О том, как мы собирались встречать Новый год. О том, как Маша хотела запустить фейерверк на пляже. О том, как Женя мечтала искупаться в море в полночь. О том, как Лера обещала научить всех танцевать сальсу.

Я думала о них, и боль уже не была такой острой. Она стала другой — тихой, светлой, как та ёлочная звезда на макушке.

— Мы встретим Новый год без вас, — прошептала я. — Но вы будете с нами. Всегда.

И мне показалось, что где-то далеко, за океаном, кто-то улыбнулся.

* * *

Он пришёл ровно в одиннадцать.

Я услышала его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, — и сердце моё забилось быстрее. Дверь открылась, и он вошёл.

На нём не было белого халата. Впервые я видела его в обычной одежде — тёмный свитер, джинсы, и он выглядел так по-домашнему, так по-человечески, что у меня перехватило дыхание.

В руках он держал поднос, на котором стояли два бокала, бутылка шампанского — с золотой фольгой на горлышке, как настоящая — и маленькая тарелка с мандаринами.

— С наступающим, — сказал он, входя.

— С наступающим, — ответила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно.

Он поставил поднос на тумбочку, рядом с ёлкой, и сел на стул, который уже стал его обычным местом.

— Как вы? — спросил он, глядя на меня.

— Хорошо, — ответила я, и это было правдой. — Лучше, чем утром.

— Я рад, — он улыбнулся. — Ёлка помогла?

— Ёлка помогла, — кивнула я. — И вы.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замирало сердце. Что-то тёплое, нежное, такое, что не вписывалось в рамки отношений «врач-пациент».

— Я рад, что смог помочь, — сказал он.

Он открыл шампанское. Пробка вылетела с тихим хлопком, и по палате разнёсся запах сладкого, праздничного. Он разлил напиток по бокалам — золотистая жидкость запенилась, заискрилась в свете гирлянды.

— За что будем пить? — спросил он, протягивая мне бокал.

Я взяла бокал. Стекло было прохладным, и мои пальцы чуть дрожали.

— За тех, кого с нами нет, — сказала я тихо. — За Машу, Женю, Леру. И за тех, кто с нами. За Ингу, Дашу, Ольгу. За Марью Ивановну. За всех, кто ждёт и надеется.