Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Он вошёл в палату. Медленно, осторожно, как входят в комнату, где кто-то болен, чтобы не потревожить, не напугать, не сделать хуже.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я видел новости.

— Я не могу до них дозвониться, — я говорила, и слова лились сами собой, как вода из прорванной трубы. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не отвечает. А вчера... вчера они были на связи. Вчера они звонили из аэропорта, говорили, что ждут нас, что волнуются. И сегодня... сегодня...

Голос оборвался, и я почувковала, как к горлу подступают слёзы. Не те тихие, спокойные слёзы, которые я плакала ночью, глядя на огни города. Другие. Те, что вырываются наружу, когда больше не можешь держать себя в руках. Когда мир рушится, и ты не знаешь, как его удержать.

— Кристина, — Саша подошёл ближе. — Вам нужно...

— Не нужно, — я покачала головой, и голова отозвалась болью, но я её не чувствовала. — Не говорите мне, что нужно успокоиться. Не говорите, что всё будет хорошо. Не говорите, что они найдутся. Я не могу... я не могу это слышать.

Он замолчал.

Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, как дыхание становится прерывистым, как паника поднимается всё выше, застилая глаза, перекрывая горло, заполняя лёгкие.

Я не могла дышать.

Я пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Грудную клетку сжало так сильно, что я не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Мир начал темнеть, и в этой темноте не было ничего, кроме страха.

— Кристина, — голос Саши донёсся откуда-то издалека. — Кристина, смотри на меня.

Я не могла. Я не могла смотреть. Я не могла дышать. Я не могла ничего.

И вдруг я почувствовала его руки.

Он обнял меня. Не как врач, не как незнакомец, а как человек, который знает, что такое боль, и который хочет её разделить. Его руки были крепкими, уверенными, и они держали меня так, что я не могла упасть.

— Дыши, — сказал он, и его голос был близко, совсем рядом. — Со мной. Сейчас важно сохранить ясность ума.

Я попыталась вдохнуть, и у меня получилось. Маленький глоток воздуха. Потом ещё один.

— Раз, два, три, — считал он. — Вдох. Задержка. Выдох. Ещё раз.

Я дышала в такт его голосу, и постепенно темнота отступала. Мир возвращался — сначала звуками, потом красками, потом ощущениями.

Я чувствовала его тепло. Чувствовала, как его руки обнимают меня, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся где-то рядом, ровно, спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — Молодец. Ещё раз.

Я сделала ещё один вдох. Потом ещё.

И постепенно паника отступила. Она не ушла — она осталась где-то внутри, на дне, но перестала душить, перестала застилать глаза, перестала мешать дышать.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я рядом. Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли хорошо. Я не знала, найдут ли самолёт. Я не знала, живы ли мои подруги.

Но в этот момент, в его объятиях, я чувствовала себя в безопасности.

Впервые после аварии.

Впервые после того, как узнала страшную новость.

Впервые за эти долгие, тяжёлые часы.

Я не плакала. Слёзы высохли, оставив только пустоту и усталость. Я просто сидела, прижавшись к нему, и чувствовала, как его руки обнимают меня, и знала, что в этот момент я не одна.

— Спасибо, — прошептала я, и эти слова были такими маленькими, такими незначительными по сравнению с тем, что я чувствовала.