Книга Мой вызов. Осколки нас, страница 32 – Ронни Траумер

— Что происходит? — мой голос так дрожит, что горло вибрирует при каждом слове.

— Понимаешь, девочка, у меня один сын, — вздыхает мужчина с проседью. — А Грозным очень везёт в этой жизни, шустрые очень, всё подчистили, а я не тех людей в органах выбрал, — проговаривает, но я только хмурюсь, ещё ничего не понимая. — Ни записей, ни свидетелей, кроме тебя, — хмыкает, и до меня начинает доходить.

— Давид ни в чём не виноват, это вашего сына нужно изолировать от общества, — выплёвываю, продолжая трястись, как лист на ветру.

— Пап, дай я выбью ей дурь из головы, — подаётся вперёд Матвей.

— Замолчи, — шипит на сына, притормозив его рукой. — Ты единственный свидетель, и ты выступишь против Грозного в суде.

— Ни за что и никогда так не поступлю! — чуть ли не криком отвечаю.

— Ты понимаешь, где находишься? — наклоняется ко мне.

Видимо, не особо, хотя всё происходящее выглядит, как сцена из кино — стол с инструментами, мужчина-врач, охрана и связанная я. Пытать будут? Нет, это бред какой-то, тем более, что они хотят, чтобы я была на суде, а если буду в синяках, все поймут, что меня заставили.

— Вижу, что нет, — усмехается мужчина и кивает врачу.

Повернувшись к нему, смотрю, как он берёт со стола шприц и подносит его к венам на моей руке.

— Нет! Что вы делаете? — кричу, дёргаюсь, но тщетно.

— Это сыворотка, вызывающая выкидыш, — его фраза как удар под дых.

— Откуда вы…

— Твоя сумка, — перебивает, оставаясь максимально спокойным, в отличие от меня. — Несла подарок папаше?

— Не надо, пожалуйста, — прошу, ощущая, как по вискам стекают влажные дорожки.

— Смотри, — начинает так, словно мы ведём деловые переговоры. — Мы можем поставить укол, это будет быстро, и ты мало что почувствуешь. Но это зависит от тебя, понимаешь?

— Я не могу, он меня не простит, — мотаю головой, заливаясь слезами.

— Значит, предпочитаешь болезненную процедуру, — кивает, и врач тут же перемещается к моим ногам, откидывая простынь. — Никакой анестезии, — бросает мужчине в маске.

Когда на одной чаше весов жизнь твоего ребёнка, а на другой годы пребывания любимого человека в тюрьме, сделать выбор очень сложно. Наверное, логичнее выбрать второе, ведь за восемь лет можно настрогать кучу детей. Но вопрос: логичнее для кого?

Для меня этот малыш, который, по факту, всего лишь эмбрион, стал очень дорог за кратчайший срок. Не знаю, как объяснить, может, это материнский инстинкт проснулся, но я обязана его защитить. Возможно, меня поймут только мамочки, и мне плевать, что бы сказали люди, я не позволю навредить малышу у меня под сердцем, чего бы мне это ни стоило. Почему-то верю, что Давид понял бы и был бы на моей стороне, если бы встал вопрос, что он выберет: ребёнка или свободу.

Мы обязательно поговорим, и я скажу, что у меня не было другого решения. Он хороший, он поймёт и скажет, что я сделала правильный выбор.

Чтобы у меня не возникло желания «делать глупости», по словам Воронцова-старшего, меня оставили в той же комнате, где я очнулась. По сути, я в плену до суда, и самое страшное, что эти люди — чудовища, и я не знаю, что будет после. Нет никаких гарантий, что меня не прикончат, когда получат от меня, что им нужно.

Стараюсь меньше думать и накручивать себя, чтобы не навредить ребёнку. Вроде как нервничать нельзя, но получается плохо. Разве можно быть спокойной, когда ты в одном доме с уродами, которые ради своих целей готовы сделать тебе аборт в антисанитарных условиях.