Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 98 – Екатерина Мордвинцева

— Откуда ты… — начал он.

— Не важно, — перебила она. — Важно, что это правда. Ты можешь спасти меня. И ребёнка. Если отпустишь.

— Если я отпущу тебя, я умру, — сказал он.

— Проклятие убьёт тебя?

— Нет, — он покачал головой. — Не проклятие. Я сам. Потому что не смогу жить без тебя.

— Ты справишься, — сказала она. — Люди справляются с большими потерями.

— Я не справлюсь, — сказал он. — Я умру. Не от проклятия. От себя.

— Тогда умри, — сказала она. — Но отпусти меня.

Эти слова были жестокими.

Она знала.

Она готовила их три дня, репетировала перед зеркалом, училась произносить без слёз, без дрожи, без сожаления.

Но когда они прозвучали — громко, чётко, беспощадно — ей стало страшно.

Не за себя.

За него.

Николас опустился на колени.

Снова.

Медленно, как старик, которому трудно двигаться.

— Азалия, — сказал он. — Пожалуйста. Не заставляй меня выбирать между тобой и своей жизнью.

— Ты уже выбрал, — сказала она. — Когда женился на мне. Ты выбрал себя. Свою надежду. Своё проклятие.

— Я выбрал тебя, — сказал он. — Я всегда выбирал тебя.

— Нет, — покачала она головой. — Ты выбрал иллюзию. Веру в то, что я смогу тебя полюбить. Но я не смогла. Прости.

Она сказала «прости» и почувствовала, как что-то внутри неё сломалось.

Не в нём.

В ней.

Николас плакал.

Она видела это впервые — его слёзы. Не мужские, сдержанные, которые прячут за каменным лицом. Настоящие. Горячие. Беспомощные. Они текли по его щекам, падали на каменный пол, на его руки, на его колени.

— Я не хочу умирать, — сказал он. — Я хочу жить. С тобой. С нашим ребёнком. Я хочу видеть, как он растёт. Как он улыбается. Как он говорит первые слова. Я хочу состариться рядом с тобой. Я хочу…

— Чего ты хочешь, Николас? — спросила она.

— Тебя, — ответил он. — Всегда. Только тебя.

Он протянул к ней руки.

Она не подошла.

Стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз.

— Отпусти меня, — сказала она. — Если любишь — отпусти.

Он смотрел на неё.

Сквозь слёзы.

Сквозь боль.

Сквозь отчаяние.

— Я не могу, — прошептал он. — Я пробовал. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпаюсь и говорю себе: «Отпусти её. Она не твоя. Она не хочет тебя. Ты убьёшь её, если не отпустишь». Но я не могу. Моё тело не слушается. Моё сердце не слушается. Моя душа не слушается. Я привязан к тебе. Навсегда.

— Тогда умри, — сказала она снова. — И дай мне жить.

Он закрыл лицо руками.

Его плечи тряслись.

Он плакал — беззвучно, страшно, безнадёжно.

Азалия стояла у окна и смотрела на него.

Внутри неё ликовала месть.

Она добилась своего. Он сломлен. Он готов на всё. Он отпустит её. Он умрёт. Она будет свободна.

Но ликование было горьким.

Потому что она смотрела на человека, который любил её так сильно, что готов был умереть.

И она убивала его.

Своими руками.

Своей ложью.

Своей жестокостью.

Месть стала слишком острой.

Она резала не только его.

Она резала её.

Николас плакал долго.

Может быть, час. Может быть, два. Азалия потеряла счёт времени. Она стояла у окна, смотрела на чёрный лес и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное.

Наконец он поднял голову.

Его лицо было мокрым, красным, опухшим. Не красивым. Не графским. Просто человеческим.

— Я отпущу тебя, — сказал он.

Голос его был тихим, сломанным, как у человека, который потерял всё.