Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 89 – Екатерина Мордвинцева

Николас замер.

— Азалия, — сказал он. Голос его сел.

— Что?

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что хочу, — ответила она.

Это была не ложь.

Она действительно хотела — поцеловать его руку. Прикоснуться к нему. Увидеть, как он реагирует.

Но это была не вся правда.

Вся правда была страшнее.

Я делаю это, чтобы разбить тебе сердце, — подумала она. — Чтобы ты отпустил меня. Чтобы ты сказал: уходи, я не могу больше терпеть эту сладкую пытку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда продолжай.

Она улыбнулась.

— Не сейчас, — сказала она. — Сейчас ты должен работать.

Она встала, взяла пустой поднос и вышла из кабинета, не оглядываясь.

А за дверью остановилась, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

— Что ты делаешь? — прошептала она. — Что ты делаешь с ним? С собой?

Ответа не было.

Ночью она стала холодной.

Не злой — нет. Она больше не умела злиться на него по-настоящему. Просто — отстранённой. Как если бы весь день был спектаклем, а ночь — закулисьем, где актёры снимают маски и расходятся по своим гримёркам.

Она ужинала с ним в большом зале — сидела на своём обычном месте, через два стула от него, ела молча, не улыбалась, не смотрела в его сторону. На её вопросы — а он задавал их, пытаясь понять, что случилось, почему она замолчала, почему не смеётся — она отвечала односложно.

— Ты устала? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— Может, ляжешь рано?

— Лягу.

— Я провожу тебя?

— Не нужно.

Он смотрел на неё, и в его глазах была боль. Не обида — настоящая, глубокая, физическая боль от того, что она отстранилась. Что день был полон тепла, а ночь принесла лед.

— Азалия, — позвал он.

— Что?

— Если я сделал что-то не так… скажи. Я исправлю.

— Ты ничего не сделал, — ответила она. — Я просто устала.

Она встала из-за стола и вышла, не попрощавшись.

Николас остался один среди недоеденного ужина и догорающих свечей.

Он смотрел ей вслед и не понимал.

А она, поднимаясь по лестнице в свои покои, думала: так надо. Это игра. Он должен привыкнуть к холоду. Он должен понять, что не может контролировать мои чувства. Он должен захотеть отпустить меня, потому что игра в «горячо-холодно» сломает его быстрее, чем любое проклятие.

Она зашла в свою комнату, заперла дверь и села на кровать.

В руках у неё был камень со звездой — тот, что он подарил.

Она сжимала его так сильно, что грани впивались в ладонь.

— Прости, — прошептала она. — Прости, что я делаю это с тобой. Со мной. С нами.

Камень молчал.

Но звезда внутри него горела — ровно, спокойно, как вечный огонь.

Так начались её дни.

Утром — ласковая жена. Улыбки, прикосновения, забота. Она приносила ему завтрак в постель — сама, без слуг. Она массировала ему плечи, когда он работал. Она читала ему вслух, когда он уставал. Она сидела рядом на диване, когда он смотрел в огонь, и клала голову ему на плечо.

Днём — нежная, почти любящая. Она флиртовала с ним — не агрессивно, не демонстративно, а так, как флиртуют женщины, которые уверены в своих чувствах. Она поправляла его воротник, когда он был криво застёгнут. Она вытирала крошки с его губ, когда он ел. Она называла его по имени — просто «Николас», без «милорд», без «граф», без дистанции.

Николас таял.

Он не верил своему счастью — его глаза говорили об этом. Они стали мягче, светлее, почти беззащитны. Он улыбался, когда она входила в комнату. Он искал её взгляд, когда они были в разных концах замка. Он ждал её прикосновений, как ждут дождя в пустыне.