Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 17 – Екатерина Мордвинцева

Николас сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в окно.

Его профиль был высечен из гранита. Плечи — как скалы. Камзол — синий, в тон его глаз, но сами глаза сейчас казались серыми из-за тусклого света, пробивающегося сквозь затянутое облаками небо.

Он не смотрел на меня.

Совсем.

Даже когда я чихнула — три раза подряд, громко и фальшиво (аллергия на пыль в обивке кареты была настоящей, но я могла бы подавить чихание, если бы захотела), он не повернул головы.

Только его пальцы дрогнули.

Правый указательный — один раз, коротко, будто дёрнулась струна.

Я заметила это.

Файервиды замечают такие вещи.

— Милорд, — сказала я наконец, нарушая тишину, которая стала плотной, как смола. — Вы собираетесь молчать всю дорогу?

Он повернул голову. Медленно. Так, будто его шею сковал артрит.

— Я не люблю болтать без дела, графиня.

— А я не люблю сидеть в карете с живым мертвецом, — парировала я. — Раз уж мы оба оказались в ситуации, которая не нравится ни одному из нас, могли бы хотя бы попытаться сделать её сносной. Например, поговорить о погоде.

Николас посмотрел на окно. За ним моросил дождь — мелкий, противный, ледяной.

— Идёт дождь, — сказал он.

— Блестящее наблюдение, милорд. Вы, наверное, много часов тренировались, чтобы достичь такого уровня проницательности.

— Я тренировался выживать, графиня. А не остроумие.

Он снова отвернулся к окну, и я поняла, что разговор окончен.

Нет. Не так.

Разговор даже не начинался.

Я скрестила руки на груди и уставилась в его спину (потому что он сидел ко мне боком, и я видела его широкую, обтянутую сукном спину, такую живую, тёплую, человеческую — почему я вообще обращаю внимание на такие глупости?).

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Каменным.

Он помолчал.

— Я такой, какой есть.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите сегодня, графиня.

Я хотела взорваться. Хотела закричать на него, бросить в него книгой (стихи дядюшки Олдриджа были ужасны, и я не пожалела бы о их потере), выпрыгнуть из кареты на полном ходу и побежать обратно в Файервид, даже если бы это заняло три дня.

Но я сдержалась.

Я — Азалия де Файервид, теперь уже Бейвуд — не кричу на мужчин. Не потому, что это неприлично. Потому что крик — это слабость. Слабость показывает, что тебя задели. А я не хотела, чтобы Николас Бейвуд знал, что он может меня задеть.

Поэтому я улыбнулась.

Холодно, вежливо, той улыбкой, которую моя мать называла «маска светской львицы».

— Как скажете, милорд.

И замолчала.

Тоже.

Дорога заняла три дня.

Мы останавливались в придорожных трактирах, грязных и пропахших кислым пивом. Николас каждый раз снимал для меня отдельную комнату — лучшую, какую мог найти — и сам проверял замки на дверях, а потом стоял в коридоре до тех пор, пока я не гасила свечи.

Я слышала его шаги.

Тяжёлые, мерные, как маятник.

Он ходил взад-вперёд по коридору, и скрип половиц под его сапогами был единственной музыкой, которая убаюкивала меня на ночь.

Я ненавидела себя за то, что эта музыка меня успокаивала.

На второй день я решила, что молчание душит меня.

Мы снова ехали через серую равнину, и дождь всё лил и лил, и я чувствовала, как моё терпение трещит по швам.

— Расскажите мне о проклятии, — сказала я прямо.

Николас, который дремал (или делал вид, что дремлет — его дыхание было слишком ровным для сна), открыл глаза.