Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 16 – Екатерина Мордвинцева

Она должна проклясть его искренне. А если она не сможет? Если она не будет его ненавидеть?

Я вспомнила заметку Морганы о шестой жене, которая не прокляла мужа и прожила три года, пока не умерла от чумы. Три года. Не вечность, но достаточно, чтобы собрать силы, найти способ разорвать проклятие, сбежать, выжить.

Три года.

Я сжала край книги так сильно, что старый пергамент затрещал.

Три года — это много. Это тысяча дней. Это десять тысяч часов, чтобы придумать план. Даже если Николас Бейвуд самый терпеливый человек на свете, он не сможет ждать вечно. Проклятие сжирает его. С каждым днём он становится слабее, больнее, серее. В какой-то момент он сломается. И тогда он придёт ко мне с ножом.

Или с мольбой.

Я закрыла гримуар.

Положила его под подушку.

Легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где трещины складывались в карту незнакомых земель.

— Николас Бейвуд, — прошептала я в темноту. — Ты хотел жену, которая проклянёт тебя. Ты её получишь. Но не сегодня. И не так, как ты думаешь.

Я закрыла глаза.

И впервые за эту долгую, страшную, полную потерь неделю, я улыбнулась.

Не широко. Не радостно.

Но улыбнулась.

Потому что поняла: у меня есть время.

И у меня есть оружие, которое Николас Бейвуд не учёл.

Моё умение ждать.

В коридоре, привалившись спиной к стене, стоял Николас.

Он не подслушивал.

Ну, может быть, чуть-чуть.

Он просто стоял и смотрел на дверь, за которой его жена — его прекрасная, гордая, яростная жена — лежала на кровати в красном платье, сжимая в руках его родовой гримуар, которого у неё быть не должно было.

Он знал, что она нашла книгу.

Знал с той самой ночи, когда гримуар исчез из его покоев в замке Бейвуд и появился в библиотеке Файервид. Магия крови не лжёт — он чувствовал, где находится его наследие, как чувствует раненый зверь своё логово.

Он мог забрать книгу.

Мог сжечь её.

Мог спрятать так, чтобы никто не нашёл.

Но он не сделал этого.

Потому что хотел, чтобы Азалия знала правду. Хотел, чтобы она понимала, на что идёт. Хотел, чтобы у неё был выбор — даже если этот выбор иллюзорен, даже если оба пути ведут к одной и той же двери.

— Ты проклянёшь меня, Азалия, — прошептал он в пустоту коридора. — Я знаю. И я приму это. Но прежде чем ты это сделаешь… я попробую сделать так, чтобы ты меня простила.

Он оттолкнулся от стены и пошёл в свои покои.

Огромный. Хмурый. С серебряными нитями на висках.

И впервые за много лет, когда он шёл по тёмному коридору, его тень не отставала от него, не цеплялась за пятки, не шептала проклятий. Его тень молчала.

Потому что на этот раз у неё не было причин для угроз.

Её хозяин уже нашёл свою погибель.

И её звали Азалия.

Карета тряслась так, будто ехала не по дороге, а по полю, усеянному валунами.

Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как пейзажи за окном сменяют друг друга — от зелёных холмов Файервида до серых, выжженных равнин, которые отделяли наши земли от северных территорий Бейвудов. С каждым часом дороги природа становилась беднее, деревья — ниже и корявее, небо — тяжелее и свинцовее.

Будто сам мир предупреждал меня: ты едешь не в гости, ты едешь в ссылку.

Николас сидел напротив.

Молчал.

Он молчал уже шесть часов.

С того самого момента, как мы сели в карету на рассвете, он не произнёс ни слова. Даже когда я специально громко захлопнула дверцу. Даже когда я попросила кучера ехать быстрее (кучер послушался, и карету подбросило на ухабе так, что меня едва не выкинуло с сиденья). Даже когда я демонстративно достала из саквояжа книгу стихов и начала читать вслух — громко, с выражением, хотя знала, что он терпеть не может поэзию (этот факт мне сообщила моя горничная, которая подслушала разговор его камердинера).