Книга Ярл для чужеземки, страница 77 – Сур Шамс

Он горел. Изнутри него исходил ровный, пульсирующий фиолетовый свет, достаточно яркий, чтобы освещать мою дрожащую ладонь. Он был горячим, почти обжигающим, и та же самая, едва уловимая вибрация, что была в ущелье, теперь билась в моей руке, словно пытаясь о чем-то предупредить. Словно он отозвался на мой кошмар, на страх, что просочился из сна в явь.

Я сидела, затаив дыхание, и смотрела на это маленькое, пульсирующее чудо в своей руке, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Он не просто был камнем. Он был живым. И он чувствовал то же, что и я.

Ладонь горела. Не метафорически, а по-настоящему, будто к коже прижали раскаленный уголек. Фиолетовый свет, пульсирующий в такт бешеному стуку сердца, отбрасывал на снег жутковатые, прыгающие тени. Я сидела, вцепившись в этот крошечный кусок горящего хаоса, и не могла пошевелиться, парализованная страхом и непониманием. Это было похоже на кошмар, продолжение того ужаса, из которого я только что вырвалась, но нет — шершавая поверхность камня, его почти живой жар были пугающе реальны.

И тогда, сквозь панику, пробилось нечто иное. Не звук. Не голос. Это было ощущение. Чужая, холодная волна, просочившаяся прямо в сознание, мимо ушей, прямо в самый центр страха.

*Страх...*

Слово возникло в голове само по себе, четкое и беззвучное. Оно было не моим. Оно было... отражением. Эхом. Как если бы кто-то поднес зеркало к моей душе и прочитал самое сильное, что было в ней в тот миг.

За ним пришло другое. Голод.

Не тот знакомый голод, что сосет под ложечкой, а нечто древнее, пустое и всепоглощающее. Ненасытная, ледяная пустота, жаждущая заполниться. Это было так чуждо, так противно человеческой природе, что меня затрясло крупной дрожью.

И я поняла. Это были не мои чувства. Это шло от него. От камня. Он впитывал мой страх, как губка, и отвечал на него своим собственным, утробным, первобытным состоянием. Он был голоден. Голоден до... до чего? До эмоций? До энергии? До жизни?

Мысли путались, не находя опоры. Это было безумием. Но отрицать это было невозможно. Камень в моей руке был живым. Не в смысле животного, а в каком-то своем, минеральном, магическом смысле. Он чувствовал. И он был со мной связан. Эта связь образовалась в момент того взрыва в ущелье, и теперь мы были привязаны друг к другу невидимой нитью.

Паника снова попыталась накатить, черная и липкая. Камень тут же отозвался, его пульсация участилась, свет стал ярче, почти ослепляющим, а в голову снова полезло это леденящее душу ощущение ненасытного *Голода*. Он питался моим страхом. Он рос на нем.

Нет. Нет, нет, нет.

Стиснула зубы, заставляя себя дышать. Глубоко. Медленно. Вдох — холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и снегом. Выдох — облачко пара, страх, выдыхаемый наружу. Вдох — воспоминание о твердой руке Торвина в моей. Выдох — попытка вытолкнуть из себя этот черный ком паники.

Сначала ничего не менялось. Камень все так же пылал, а в висках стучало: «Страх-голод-страх-голод». Но я продолжала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Концентрировалась на пламени костра, на его привычном, почти уютном потрескивании. На спокойной, тяжелой спине Торвина, спавшего по ту сторону огня.

И понемногу, очень медленно, что-то начало меняться.

* * *

Дорога, если это можно было назвать дорогой, медленно, но верно уводила нас все дальше на юг. С каждым шагом знакомый хвойный лес редел, сменяясь низкорослыми, корявыми деревцами, окутанными седыми бородами мха. Воздух становился другим — тяжелым, влажным и спертым, пахнущим гниющими растениями и тиной. Под ногами вместо снега и мерзлой земли появлялся зыбкий, предательский грунт, то и дело норовящий засосать сапог.