Книга Ярл для чужеземки, страница 38 – Сур Шамс

Но он не засмеялся. Не усмехнулся. Он просто смотрел на меня все тем же тяжелым, взвешивающим взглядом. Его лицо не дрогнуло ни единой мышцей. Казалось, он просчитывает каждое мое слово, каждую интонацию, как просчитывал бы движение врага на поле боя.

Потом, медленно, очень медленно, он кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно.

— Я знаю это место, — произнес он голосом, в котором не было ни тени сомнения.

Он не стал спрашивать, уверена ли я. Не потребовал подробностей. Он просто принял мой сон как факт. Как доклад разведчика. Это было пугающе.

Он свистнул, коротко и резко. В проеме двери тут же возникли двое его дружинников — те самые, что помогали держать его во время... процедуры. Их лица были привычно суровы и внимательны.

Торвин что-то быстро и тихо сказал им, его слова были отрывистыми и точными. Я услышала знакомые слова: «ручей», «озеро», «сломанное дерево». И наконец — «*leita að silfri*». Искать серебро.

Воины бросили на меня быстрый, непонятный взгляд — в нем было и любопытство, и недоверие, — но кивнули и молча вышли. Их шаги затихли за дверью, и в комнате повисла оглушительная тишина. Дело было сделано. Мои безумные слова отправили людей на бесполезные, как мне казалось, поиски.

И начался самый долгий день в моей жизни. Каждая минута тянулась как час. Я пыталась заниматься обычными делами — убраться в комнате, помочь Ингe на кухне, но мои руки не слушались, а мысли постоянно уносились к тому ручью, к тому дереву. Я представляла, как воины придут туда, обыщут все вокруг и вернутся ни с чем. Как их лица исказятся разочарованием и злостью. Как взгляд Торвина снова станет холодным и отстраненным. Как старейшины начнут требовать моей крови за обман и насмешку над ярлом.

Солнце медленно катилось по небу, и с каждой пройденной минутой надежда таяла, как снег на весеннем солнце. Уже стемнело, в длинном доме зажгли факелы, и я уже почти смирилась с неминуемым провалом, как вдруг снаружи послышались быстрые, уверенные шаги. Сердце упало куда-то в ботинки.

Дверь распахнулась. Вошли те самые двое дружинников. Они были покрыты дорожной пылью, лица их были серьезны и... странно сосредоточенны. Они не выглядели злыми. Они выглядели... ошеломленными. В их глазах читался не гнев, а нечто вроде благоговейного трепета, того самого, что я видела у старейшины-целителя.

Все присутствующие в зале замерли, чувствуя, что происходит нечто важное. Даже Торвин, обычно такой невозмутимый, медленно поднялся со своего места, его взгляд был прикован к воинам.

Один из них, тот, что был повыше ростом, сделал шаг вперед. Он не сказал ни слова. Он просто медленно, с какой-то почти церемониальной торжественностью, разжал сжатый кулак.

Что-то тяжелое и темное упало на грубую деревянную поверхность стола перед Торвином с глухим, веским стуком. Это был не просто камень. Он был тяжелым, неправильной формы, и даже в тусклом свете факелов из его породы тускло, но уверенно поблескивали вкрапления того самого, холодного, металлического цвета.

Самородок. Нечистое, необработанное серебро. Именно такое, какое можно найти в земле.

В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Было слышно, как трещат факелы. Никто не дышал. Все взгляды, полные немого изумления, страха и благоговения, медленно, как по команде, перевели с самородка на меня.