Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 239 – Мари Ларина

— О, ну наконец-то! — он едва не обнял меня, но в последний момент лишь театрально прижал руку к груди. — Еле нашёл вас здесь.

— Они, — усач оживился, заметив Ириса и отстёгивая бархатную чёрную ленту, что загораживала спуск к лестнице. — Специальные гости. Проходите, вас уже ожидают.

Талькар пропустил нас вперёд, и мы поспешили к лестнице, проталкиваясь через возмущённый народ. Очередь наперебой заволновалась, особенно те, кто простоял с самого открытия.

— Это что за «они» такие?

— Я тоже специальный! У меня отец в совете печатников!

— А ну, не лезь, шапка лимонная!

Начала завязываться потасовка, и лигаты, стоящие поодаль, начали подбираться ближе. Эльса не преминула возможности подмигнуть какому-то длинноволосому симпатяге в очереди. Усач, проходя вперёд нас, учтиво открыл дверь, пропуская меня и Верин. Внутри была тьма. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая. Свет был, но совсем минимальный: редкие свечи в нишах стен, будто случайно позабытые кем-то. Некоторые горели тускло-зелёным. Другие — плавились черным воском, источая горьковато-пряный аромат, похожий на заваренный травяной настой. Свечи на чистку от негатива. Отлично, мне уже нравится.

«Тёмная Петрушка» оказалась самым настоящим лабиринтом. Усач вёл нас по темноте, постоянно петляя и заворачивая. Я мало что различала в этой непроглядной тьме — лишь сводчатые потолки, но низкие, почти касающиеся макушки. Столы — разномастные, явно принесённые с разных мест: где-то мраморный круглый, где-то грубый деревянный с прожжёнными дырами. Вместо стульев — подушки, мягкие тюфяки, скамейки, заваленные пледами. Словно кто-то вытряхнул чердаки десяти бабушек и приволок найденный скарб сюда. Новой мебелью здесь не пахло совсем. Пахло… весьма приятно. Мокрым камнем и вкусной едой, смешанной с табаком.

Глаза чуть привыкли к отсутствию освещения тогда, когда мы вошли, видимо, в основной зал, в котором было невероятно многолюдно. За деревянной барной стойкой огромная женщина с ярким макияжем и интересной родинкой над губой что-то колдовала над фиолетовым, в тон её платью, напитком. Вокруг её головы короной была заплетена толстая коса из тёмно-каштановых волос. Перед ней сидел ярко-рыжий мирид в смешных сапогах и шляпе с пером, который как-то грустно хлебал из грубой оловянной чашки… молоко? Интересно. Рядом, опершись локтем о стойку, уныло вещал о чём-то барменше какой-то весьма симпатичный мужчина, но с уставшим и понурым лицом. Та понимающе закивала, пробасив ему что-то в ответ. Эльса впереди меня удивлённо хмыкнула, заслышав её голос.

Неподалёку, в углу, кто-то наигрывал что-то печальное на струнном инструменте, похожем то ли на лютню, то ли на арфу. Я, следуя за Эльсой, чуть не врезалась в мужчину с крюком вместо левой ладони, что отвечал за вторую часть музыкального сопровождения, исполняя драматичное произведение на пианино. Музыкант зло зыркнул на меня из-под широкополой треугольной шляпы, и я поёжилась, ускорив шаг. В спину, вместо ругательств, которых я ожидала, мне вдруг донеслось его пение — надо сказать, очень проникновенное, красивое и мелодичное. Ирис позади меня присвистнул, начав тихо подпевать песне, которую он, видимо знал.

Мы прошли мимо гоготавшей группы студентов в тёмных мантиях, чей стол был завален бокалами, бумагами и чертежами с алхимическими схемами. Рядом спорили двое пожилых мужчин, и у одного на плече сидел… ворон? Народу было тьма. Теперь стало понятно, почему никого не впускали — потому что было просто некуда!