Книга Белая королева, страница 66 – Евгения Сафонова

Они нашли иной способ.

Нашу сестру похитили Люди Холмов, и вернулась она не в своём уме, сказали они тем, кого старший брат привёз из города, чтобы меня забрали, пока отец спал, опоенный опиумом. Твердит, что она подкидыш. Твердит, что мы её враги. Твердит, что мы хотим отравить родного отца. Твердит о чудовищах, живущих в лесу. Помогите ей. Присмотрите за ней. Излечите её.

Где-то были лечебницы, где душевнобольных исцеляли магией. Люди, которых я когда-то считала семьёй, позаботились, чтобы я не попала в одну из них.

Пока меня держали на цепи, кормили гнилым хлебом, били и топили в ледяной воде, я как никогда понимала, как радушен был ко мне твой Дом. Я делала зарубки на его стенах, я считала себя его пленницей, я мнила тебя жестоким – и понятия не имела, что такое жестокость и плен.

Здесь у меня не было даже того, чем можно делать зарубки.

Я пыталась считать дни по закатам и рассветам за решётчатым окном, но порой проваливалась в беспамятство и не понимала: это тот же день или уже другой? Та же ночь или тьма одной перетекла во тьму следующей, пока я пряталась в милостивой черноте внутри своей головы?

Ответов мне не давали, и я оставила счёт.

Один день избиений, пыток, кошмара наяву уступал место другому. Их разбавляли другие – когда никто не приходил ко мне, когда меня мучили только одиночество, голод и безысходность.

Даже это было лучше шагов за железной дверью, за которой меня спрятали от мира. Шагов, заставлявших меня забиваться в угол и съёживаться там дрожащей мышью. Словно от тех, кто приходил за мной, можно было укрыться – в клетке, где нет никаких укрытий.

Люди мнят, что подменыши опасны. Люди, которых когда-то я считала семьёй, мнили, что опасна я. Но я не была опасна.

Тогда ещё нет.

Чары в моей крови не могли спасти меня там, где на горле смыкалось железное кольцо; не могло спасти от тех, кто привык видеть уродства, не красоту. Мои глаза остекленели от истощения и отчаяния. Серебряные волосы спутались в колтуны. Сорванное криками горло не могло петь, задубевшие ноги – танцевать.

Люди звали меня красавицей, а красивые вещи часто самые хрупкие.

Люди боятся вещей, способных сломать их. Но как часто люди становятся теми, кто ломает, а сломанное – тем, что следовало оберегать?

Они сломали меня, и я знаю, что случилось это именно там. Там, пока я корчилась на цепи от голода и холода, вспоминая тех, кого когда-то считала семьёй. Тех, кто обрёк меня на это. Тех, всю любовь к кому в моей душе эти дни переплавили в ненависть.

Не знаю, сколько времени я провела на цепи, с каждым пробуждением всё вернее превращаясь в умалишённую, которой меня считали. Но однажды, когда я в бесчисленный раз отползла от двери, за которой послышались чужие шаги, эта дверь впустила человека, которого я не думала когда-либо увидеть вновь.

Он спросил, можно ли нам остаться вдвоём, и ему ответили – можно. Я веду себя смирно. Я на цепи. Я не опасна.

Он дождался, когда железная дверь закроется, отрезая от мира не только меня, и опустился на колени перед моим углом.

— Я пришёл вернуть тебе это, – сказал любимый мой брат, отвернувшийся от меня, предавший меня, посадивший меня на цепь почти собственными руками. Вытянул сжатую в кулак ладонь, и та раскрылась, как цветок. – Я не должен был его забирать.