Книга Белая королева, страница 47 – Евгения Сафонова

Мне не торопятся отвечать, понимая: любой ответ должен быть хорошо взвешен.

— Я слышал о чудовище кое-что ещё. Кроме того, что в доме его есть волшебная библиотека и заколдованные зеркала. – Вместо чудовища заговаривает Чародей. – Говорят, оно проклято и освободить его от проклятия может лишь поцелуй истинной любви. Не на него ли вы надеетесь, госпожа? – Прищур птичьих глаз не сулит ничего хорошего. – Но обман – плохое начало для любви.

— Я не обманывала тебя, – произносит чудовище негромко. – Ты не мог найти то, что хотел. Желания исполняет Дом. Не я.

Оно даже не отрицает.

Мой спутник выпрямляется во весь рост подле резного шкафа. Голос его остаётся сдержанным. Лишь ноздри раздуваются и дрожат от того, что клокочет внутри.

— Но к вашим желаниям он тоже прислушивается. И желания хозяйки, боюсь, для него важнее желаний гостей. Особенно если это желание – не выпускать их.

— Обман – не худшее, что может быть, – ответствует чудовище безмятежно. – Моя любовь началась с плена. Порой, если у двоих не остаётся иного выбора, кроме как найти утешение друг в друге… – Оно поводит рукой, точно то, о чём она говорит с такой будничностью, то, от чего моя кровь стынет в жилах, – невинные шалости. – Мне известны твои печали, чародей. Я могла бы разделить их с тобой. Это стало бы лучшим началом, чем обман.

— В таком случае не соизволите ли разделить со мной ваши? – предлагает тот проникновенно. – Вам мои печали известны, но я о вас не знаю почти ничего.

Я знаю, что это ещё одна ловушка. Ему нужны не печали – ему нужны знания о Белой Королеве, с которыми эти печали могут быть связаны. И когда чудовище отвечает молчанием, я не жду, что оно купится.

Но следом оно начинает говорить.

Её рассказ адресован нам, но смотрит она вдаль. И я понимаю, что на самом деле она обращается к тому, бесконечно далёкому, в ком когда-то она нашла утешение и кто оставил её здесь. Так же, как я обращаюсь к тебе, даже когда тебя уже нет рядом.

Такой я и запомнила её историю. Не исповедью гостям – обращением к тому, кого нет.

* * *

Я помню, как брела к твоему дому – дому того, кого называли чудовищем.

Я сама выбрала этот путь и, слушая шорох мёртвой листвы твоего леса, думала, что по-иному быть не могло. В семье я всегда казалась чужой. Под родным кровом – пришлой, временной гостьей.

Твой дом вздымал острые башни над лесом, щерился чугунными пиками на каменной ограде. Туман лизал мои туфли, когда я приблизилась, и расступился, когда ворота открылись сами собой. Следом сам дом широко распахнул двери, за которыми никого не было, и закрыл, стоило переступить порог.

За дверьми ждал гулкий огромный холл, освещённый серым светом из стрельчатых окон и огнями свечей: они кидали тени на громадную лестницу, приглашающую наверх.

Я помню, как услышала твои шаги – того, кого я ждала и боялась. Помню, как ты спустился по каменным ступеням, чеканя шаги так же, как слова, серебром брошенные сверху вниз:

— Что привело тебя в мою обитель, красавица?

Красавица. Это слово срывалось с уст всех, кто впервые видел меня. Лавочников. Портных. Товарищей моего отца. Женихов моих сестёр. У отца моего было шесть дочерей, и последняя из них – я – забрала жизнь матери, появившись на свет.

Сёстры винили меня за это. Братья понимали: ребёнок не в ответе, и были правы.