Книга Заклятья метели. Колядки других миров, страница 56 – Софья Ролдугина, Евгения Сафонова, Анастасия Андрианова, и др.

Рождество встречали с таким размахом, что у любого бы закружилась голова. Ёлок русские не наряжали, зато прочих украшений было хоть отбавляй. Всё смешалось в пёстром вихре: служба в церкви, гуляния на Царицыном лугу, пышный ужин, на который явились даже родители Александра с выводком дочерей. С ними Луизе было ещё неуютнее, чем при императрице. Несмотря на видимую приветливость всех со всеми, она чувствовала незримую черту, отделявшую большой двор, к которому она теперь принадлежала, от маленького гатчинского кружка, плотным кольцом сомкнувшегося вокруг нелюдимого наследника. Об этой незримой черте знали все, и все её уважали – кроме, разве что, Константина, демонстративно торчавшего возле отца весь вечер.

Будь они с Александром близки, Луиза спросила бы, что означает эта странная размолвка между императрицей и её сыном. Но, несмотря на уже объявленную помолвку, между ними не изменилось ничего. Даже когда сидели бок о бок, Александр был далёк и неуловим, как туман над озером.

Больше спросить было некого. Приходилось наблюдать за великокняжеской четой издали, снова невольно сравнивая себя – на этот раз с матерью Александра. Великая княгиня держалась с молчаливым достоинством, хотя не могла не замечать прохладцы, с которой поглядывает в их сторону императрица. Подражая ей, Луиза попыталась расправить плечи и держать подбородок выше, но всё так же ощущала себя самозванкой.

Великий князь Павел был мрачен и сух в своём тесном тёмно-зелёном мундире. Если Луизе мерещился лёд в глазах императрицы, то цесаревич был выточен из него целиком. Только изредка, когда крутящаяся возле них фрейлина шептала что-то ему на ухо, озорно поигрывая бровями, поджатые губы цесаревича растягивались в улыбке, но и та иссыхала в секунды.

Александр же был полной противоположностью сурового отца. Он крутился в танце со своей сестрой, такой же голубоглазой и белокурой. Его щёки раскраснелись, глаза сверкали, разлетавшиеся кудри напоминали расплавленное золото. Он был изящен почти по-девичьи, грациозен – по-кошачьи, и в каждом его выверенном движении, в каждой шальной улыбке и весёлом слове сквозило то, кем он однажды станет: прекрасным и гордым государем, любимцем своего народа.

Поглядев на него с минуту, Луиза отвела глаза. В груди скользкой змеёй свернулась досада. Не оттого, что Александру, как всегда, не было до неё дела. Потому, что вдруг подумала: может быть, она всё-таки немного – самую малость, совсем чуть-чуть, – но в него влюблена.

Это было глупо, почти унизительно. Будь им обоим друг на друга плевать, всё было бы честно, оба просто выполняли бы свой долг. А теперь… Что – теперь? В сказках, где принцессы падали в объятия прекрасных принцев, всё было совсем не так. А впрочем, Луиза уже научилась не верить сказкам.

Наконец, вечер кончился – по крайней мере, засобирались к себе молодые великие князья, а значит, свободны были и Луиза с Фредерикой. Сестра, радостная и разрумяненная, повалилась в кровать со счастливым вздохом. Уже оттуда – высунулась из-под одеяла и хитро улыбнулась:

— А знаешь, кто на тебя весь вечер заглядывался?

«Уж конечно не Александр…»

— Кто?

— Платон Зубов! Глаз с тебя не сводил!

Луиза поморщилась. Этой радости ещё не хватало… Князь Платон был фаворитом императрицы – молодой холёный красавец, которому следовало бы поменьше глазеть на иноземных принцесс и побольше – на свою царственную покровительницу. Впрочем, винить его было сложно – князь был младше императрицы на добрых четыре десятка лет.