Онлайн книга «Куклолов»
|
У меня глаза вылезли на лоб. И в окружающем, кольцом стягивающем шуме я различил: — О-кры-лов! О-кры-лов! Это… меня?.. — Начинайте! – зашипел, низко пригибаясь за ширмой, Цыглинцев. – Публика разогрета! Начинайте же! Я поднял руку – от запястья, по предплечью и к плечу пробежали привычные мелкие иголки, – и, поклонившись Мельником, начал. — Я иду, иду по свету. Злоба зёрна разметала. В мире нет того подвала, чтобы спрятаться от ветра, Чтобы спрятаться от ведьмы и, найдя простые камни, Бросить в жерло, сунуть в яму и достать, достать последний. Голос креп. Я так давно затвердил эти строки, что мог бы произнести их и во сне, и при смерти. Они грубо, низко звучали голосом отца – которому, кстати, совершенно не подошёл бы этот лёгонький, как тростинка, с разлетающимися волосами Мельник, – звенели высоким, срывающимся и звонким голосом Карелика – в те вечера, когда мне отказывались служить руки, и спектакль приходилось пропускать, – раскатывались бархатным, чуть картавым голосом мамы, прочитавшей мне эту сказку раньше, чем я впервые полез в чемодан, чем начал догадываться, о чём же она на самом деле… Голос креп, поднимаясь выше и выше, звеня, разлетаясь над толпой. Я не прикладывал никаких усилий. Кукла двигалась, говорила, дышала – сама. Мельник помогал мне. Он начинал движение прежде, чем я успевал шевельнуть рукой. Он угадывал мои мысли. Я любил их всех – но именно он был по-настоящему моим. Он как губка впитывал то, что был не в силах впитать я. Потому что эмоции лились через край. Я почти видел, как они текут к нам из зала – по сверкающим, невесомым и прочным нитям. Электрические гирлянды, развешанные над сценой, рябили; трещали под ногами доски. Но ширма стояла крепко, словно скала. — Мы не бросим зёрна в поле. Мы посадим зёрна в души. Тише-тише, ты послушай; петь, мой милый, станешь после. Если ведьма возвернётся, хороводом ветры встанут, То навек за нами встанут тени лиц белее солнца… Я говорил и говорил; водил и водил; переводил дыхание и сменял кукол – а мне всё чётче чудилась паутина. Серебряные нити всё туже стягивали зрителей, обвивали шеи, запястья, виски – самые нежные, уязвимые места, – сжимали, кружили и вели ко мне – пульсируя, вытягивая из туловищ, лиц и сердец насыщенное, мерцающее вещество, неся его, смыкаясь над моей головой, вливая в меня чужой страх и тревогу, восторг, оторопь, мощную волну радости от финала… — Крепче вскидывайте руки! Плещут лопасти по ветру. Верный мельничным заветам, я стерплю любую му́ку, Я смелю муку́ любую, ветру время в жертву брошу. Вы – бросайте! Тоже! Тоже! Ну же! Души! И – вслепую! Ослеплённый, оглушённый, едва держась на ногах от сталкивавшихся надо мной волн эмоций, я уже не различал, какие слова принадлежат мне, какие – зрителям. — О-кры-лов! О-кры-лов! – рычала толпа, и в этом жадном, алчном гомоне мне слышалось: – Ку-кло-лов! Ку-кло-лов! — Аншлаг! Аншлаг! – верещал Антон Константинович, ловя меня на ступенях у сцены. – Аншлаг! Я сошёл, шатаясь, рухнул на скамейку с выгнутой спинкой, прижал к себе рюкзак и закрыл глаза. Скамью качало. Тело не справлялось с высосанным у зрителей; всё внутри захлёбывалось, задыхалось, ликуя. — Откуда они знают обо мне? – прохрипел я, приоткрыв глаза. — Видеоспектакли, – удивлённо ответил Цыглинцев. – Выпейте-ка. Взбодритесь! |