Онлайн книга «Куклолов»
|
Он протянул мне стакан. Пока я лакал воду – казалось, ослаб даже язык, – Антон Константинович продолжал: — Я сам ваш большой поклонник. Удивительно, что вы в таком маленьком городочке… Крапивник? Крапинск? Простите, не помню точно… В общем, удивительно, что вы так выучились, добились такого мастерства. У меня несколько ваших спектаклей в избранном. Особенно мне нравятся в том тёмном театре с таким советским, мрачненьким антуражем… Я дёрнулся от усмешки; вот бы Сморчок Иваныч на такое хихикнул. — Вас даже ценители знают. С вами Рокатански ещё не связывался? Конечно, есть чему учиться, но такой навык – в таком возрасте! Вы же, кажется, ещё в институте? Он продолжал щебетать, но я уже отключился. Потряхивало. Чувствовал себя, как будто в тело влили чужой крови – агрессивной, вдохновлённой, мощной. Так было на каждом спектакле; я ждал этого. Но в этот раз было чересчур. Я сделал ещё глоток – что-то очень приятное, с лимонной кислинкой, – кивнул Антону Константиновичу и попытался встать. Качнулся, упал обратно на скамейку. — Творческий экзостинг, – сочувственно кивнул он. — Что?.. — Вы сколько в профессии? — Года… полтора. — А. Тогда простительно, что не знаете, – улыбнулся Цыглинцев. – Экзостинг – это среднее между «экстаз» и «exhausted» – истощённый. Получается что-то вроде «измученный экстазом». Измученный экстазом. О да. Это сейчас про меня. Особенно много дал и вытянул сегодня диалог Мельника и Изольды. Это был далеко не самый яркий, не самый динамичный отрывок пьесы. Но я любил его – ревниво, болезненно; играя, каждый раз представлял, что говорю всё это не зрителям – отцу. Он умер, а мы так и не помирились. Я знал, это будет висеть надо мной всегда. Но этой сценой я словно обращался к нему, словно раз за разом просил у него прощения. Здравствуй, Мельник, путник, мастер. Вот сошлись дороги наши. Что там дальше? В чьей мы власти? Нам никто, никто не скажет. Оборвутся тропы вскоре или через сто столетий — Мало проку знакам верить. Расходиться страшно в ссоре. Простыми словами туда, куда уходят люди, не дотянуться. Но с помощью кукол… Кто знает. Может быть, батя слышал. Звенели струны, тонко и яростно пели флейты. Ночь наваливалась на шатры ощутимой тяжестью: пригибало к земле, скручивало утомлённые плечи, ныли кисти, зудела кожа – кажется, от Арабеллы по пальцам пошла лёгкая аллергия. Я поднял руку к лицу, вгляделся в свете искусственного трепещущего огонька. Так и есть: мелкие красные пупырышки, знакомая сыпь. Так поначалу бывало с каждой куклой. Привычка. Притирка. Я допил. Стало лучше, легче; удалось поднять голову и нашарить взглядом Антона Константиновича. — Кто такой Рокатански? — Артур Иваныч. Критик кукольного театра. Мне показалось, он произнёс это с придыханием и излишним пафосом – будто кого-то цитировал. Интересно, этот Рокатански тоже знает меня по видео? Коршанский предупреждал, что некоторые спектакли снимает и даже стримит – надо же на что-то жить молодёжной секции, – но я и не знал, что он активно выкладывает их в интернет. Подозревать не мог, что вот так вот чудно́ обрёл популярность… Какой длинный, длинный день. Когда меня отпустило настолько, что лица перестали двоиться, а горизонт – заваливаться, я опёрся о спинку скамейки и встал. Цыглинцева к тому времени уже и след простыл. Я поставил стакан на скамейку, сказал в темноту за кустами сирени: |