Книга Куклолов, страница 116 – Дарина Стрельченко

— Я не отдам? – медленно, вслушиваясь в каждый слог, повторил я.

— Нет! – отчаянно воскликнула старуха, ещё крепче сжимая моё запястье. – Нет!

Её голос поднялся почти до визга. У меня засвербело в затылке, а потом голову охватила тяжесть – горячая, густая, как плотная меховая шапка. Мне показалось, в прихожей кончился кислород. В этой квартире вообще было сложно дышать.

— Я принёс деньги, – деревянным голосом, по инерции проговорил я. Лицо застыло; всё снаружи застыло, на секунду я испугался, что окаменел и теперь заперт в теле, как в изощрённой, облегающей ловушке. Но дёрнулся глаз, потом щека, потом палец. Я стряхнул руку Венкеровой. Испуганно повторил: – Я принёс деньги! Я продал квартиру!

— Квартиру? – прохрипела старуха. – Какую квартиру? У вас есть деньги, Пьер? Отдайте мне! Я верну… всё верну… Я всё распродам… Я хочу жить. Жить!

— Так продайте мне Арабеллу! – крикнул я.

Глаза у Венкеровой полыхнули, она открыла рот и захлебнулась слюной, закашляла, брызгая и икая. Она шагнула ко мне вплотную, и я испугался, что она дотронется до меня. Она прокажённая. Ей суждено было умереть; хуже того, ей суждено было остаться без куклы. Если она дотронется – эта проказа, это проклятие падёт на меня.

Я отпрыгнул, врезался в вешалку и повалил её вместе с лавиной шляп и пальто.

— Нет. Я не отдам Беллу! – с болью, с искренним отчаянием взвыла Венкерова. К шее у неё прилила кровь, щёки раздулись, кожа натянулась, сделав лицо похожим на маску. В прорезях глаз сверкали огоньки – как в морской пучине.

— Где она? – брезгливо, властно спросил я.

— Нет! Нет! Нет! – заорала старуха, подскакивая к дверям в комнату и растопыривая руки. – Я не буду продавать её! Не забирайте! Нет! Нет!

Меня окатило горячей волной; одновременно пошли мурашки, и в горло вполз взрывной холод, делающий голос ледяным и звонким, – тот самый холод, который я почувствовал, когда узнал, что отец истратил предназначенное на мамины лекарства.

А ведь я хотел помочь этой бабке. Я считал это свой расплатой. Нашей с отцом расплатой. Его поступок убил маму, но я, я куплю куклу у этой сумасшедшей Александры, и на полученные деньги она сможет купить лекарства, нужные ей. Мама умерла из-за Изольды, но благодаря Арабелле выживет Венкерова – и в этом был высший смысл, план, план выверенный, стальной и изящный, как линии небоскрёба. Мы часто не видим его за облаками, но он есть, и он ведёт нас в глубоком мраке жизни. Сейчас облака разошлись, я видел его кусок – с куклами и лекарствами, – и готов был добровольно стать его воплощением, его частью…

Но Венкерова рушила всё. Стояла, раскинув руки, беспомощная, красная, готовая биться насмерть.

Что ж. Я тоже готов.

Я сделал шаг, и в голове зазвенел гонг: я прикоснулся к страху, к самому нутру страха, хотя это была всего лишь слетевшая с её ноги стоптанная домашняя туфля. За нитяной, унизанной бусинами занавеской я видел очертания Арабеллы, слышал её возбуждённое дыхание и зов. И мне хотелось развернуться и убежать. И укрыться от этого страха навсегда, навсегда, навсегда, до самой смерти.

Ужас поднялся к горлу, сдавил, сузил зрение до двух цветных точек, выключил звук. Только ужас. Только сведшая пальцы судорога. Только тяжесть рюкзака с куклами и пачками купюр, пригибавшая, прибивавшая к земле.