Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Дай тогда кафтан твой, – попросила Василиса. – Ещё одну птаху вышью. Мала… — …а вдруг защитит крылом. Серебряной иглой вышивала Василиса птах Тенных по вороту и подолу – ровно как матушка учила, ровно как батюшке вышивала по рукавам. Нитка ложилась ловко, колдовство стелилось гладко, без единого узелка. Время бежало, клубок катился по полотну. Подступала зима, начинали шуметь холодные ветры, дикие звери. А к Василисе всё скорей возвращались силы после века в дремотной сырости. Но так и не ведала до сих пор, как в Тень вернуться, как отца к ответу призвать. Гнева не торопила, вслух не спрашивала, но всякий раз заглядывала, как Иван уходил. Отвар приносила травяной: говорила, сама такой пила, как в Солонь попала: чтоб не жгло здешнее солнце, чтоб унялась пустота в груди. Расспрашивала, ничего ли не надо, не обижают ли муж али невестки. Но взгляд у царицы был пустой, нездешний. Глядела в окно на Крапиву-Град, а видела – то же, что сама Василиса: сияли сквозь боль не кровли да звонницы, не торг да не слободки, а Звериная земля: высокие ворота, низкие избы, тихие воды, теньи хороводы, редколесья, дубняки да раскидистые сады. Руки у Гневы были бледные, глаза – с пепельной поволокой, истинно Тенные. Ждала она помощи, готова была помочь, чем могла, – но словно холод от неё сочился. Совсем как сама Василиса: ждала, что полюбит её Иван, поцелует – и падёт колдовство. А он и полюбил, кажется… Так почему ж тогда лягушачьи чары не развеиваются? Где обман? Каждое утро с зарёй вновь и вновь превращалась она в лягушку. Утра́ складывались в седмицы, седмицы – в месяцы, месяцы – в год… Время бежало. Клубок катился по полотну. Гладко и ловко ложился колдовской узор под Василисиной иглой. Весь подол Иванова кафтана усеяли обережные птахи, глазурью застывал на крышах Крапивы-Града снег, подступала вторая Василисина зима в Солони. Снова и снова уезжал Иван на охоту с царём. А сердце тревожилось, металось: не пускай, не пускай! …Как уехали царь со старшим сыном и свитой, поднялась метель. Василиса вспрыгнула на лавку, выглянула в окно. Всмотрелась в лес, вслушалась в далёкое лошадиное ржанье. Вот следы в неглубоком, таявшем под копытами снеге. Вот сухие ломкие травы, погибшие уж от ударившего мороза. Вот квёлая листва у ручья… По берегам клонятся к воде осины. Если бы ещё серебряные камешки в глубине, если бы ещё Темень-Горы вдали – точь-в-точь был бы Осинный ручей. Вздохнула Василиса. Прислушалась. Там, в ручье, к которому подъезжали всадники, притаились русалки. Молчат, ладонью не плеснут, не засмеются. Редко русалки такими угрюмыми бывают. Угрюмыми да опасливыми. Сами боятся, а не уплывают, ждут чего-то… кого-то… Неужто всадников? Василиса метнулась вперёд мыслью, приникла к русалочьим томным думам. Едва не запуталась в чешуе и косах. Смутно знакомое, заполошное мелькнуло, маково-расписное, завистливое. То и дело такое клубилось вокруг дворца, мало ли было завистников да насмешников. Василиса замерла, силясь разобрать русалочьи мысли. Берег… Леденцы-петушки – каждый знает, на них да на алые бусы русалки хуже всего падки. Шёпот над водой… Насурьмлённые брови, нарумяненные лица, в два голоса льстивые речи… Василиса с досадой дёрнула головой. Год прошёл, а Велимира всё простить не может ни хлеба горелого, ни рубашки чёрной, ни того, что Иван до сих пор у царя в любимых сыновьях ходит, при батюшке живёт во дворце царском. И Белославу, тихую, кроткую, подбила помочь с русалками столковаться. О чём толковали-то? И ведь не поленились разбудить – русалки-то уж зимовать улеглись было. Ну-ка, ну-ка… |