Онлайн книга «Всё зло земное»
|
Одно оставалось. Встал рядом с ней на колени, совсем как век назад у болота. Наклонился и коснулся губами губ, одаривая бессмертьем. Разве знал Кощей тогда, что не пройдёт года – родится Вася. Не пройдёт и полвека – уйдёт Горицвета. Века не пройдёт – поцелует он дочь, запечатывая её в лягушачьей шкуре, шепча, что только второй поцелуй, только тихая, страшная его любовь расколдует Васю, когда минует гроза, когда придёт время. Ничего не знал владыка, всесильный в Тени, бессильный в Солони. Былое. Скоморохи Там, где тихая Камышовка сливалась с шумной Лозой, где кончалась Сахарная слободка и начиналась Рыбная, плясали на пыльной площади скоморохи. Хороша стоит страна: Тут война и там война, Сколько воин ни веди, Не закончатся поди! Подбегали мальчишки, кривлялись со скоморохами, хихикая, убегали. В тени дуба поблёскивали секиры стражи. Мой милок до петухов Скок в амбар – и был таков. Зёрнами швыряется — С ведьмой забавляется! Честной люд останавливался, глазел. Вздыхали бабы, ребятня заливались. Пыль стояла столбом вперемешку с куриным пухом, солнце палило. А скоморохи свистели в дудки: Средний царский сын хорош: Что посеешь – то пожнёшь. Младший сын – туда-сюда, А со старшеньким – беда! Ходил на цепи медведь, рычал потешно: ему совали баранки на длинных палках, а на голове медведь носил цветной колпак с бубенцами. Старый скоморох с нарумяненными щеками бил в бубен. Седые пряди выбились из-под шапки, прилипли ко лбу. Зубоскал и звездочёт, Хвать котомку за плечо, Прыг в амбар, и был таков: Чу́дны думы дураков! Народ зубоскалил, хохот стоял такой, что земля дрожала. А пуще всех плясал молоденький скоморох в широких портах и рубахе, сшитой вкривь и вкось. Прыгал он на потеху в козлиной маске, и рога из шапки торчали под стать: А у нас леса горят, Бьёт посевы чёрный град, А во царском во дому Варит матушка чуму. Зарычал медведь: шустрый малец со всей силы швырнул в него грушу. Медведь махнул лапой; скоморох, что водил его на цепи, отпрыгнул, налетел на молоденького, с козлиными рогами. Тот дёрнул головой, отпрыгнул назад, маска упала, и толпа ахнула: Иван, старший царевич! А он знай себе поёт: Глянь: пичуга из лозы. Глянь: монеты с рудников! Бает сказки царский сын: Чу́дны думы дураков! Закончив, Иван поклонился, подхватил с земли маску да шапку с яблоками и векшами[122] и отправился восвояси, пока стража не опомнилась. Нырнул в проулок меж кривыми избушками Сахарной слободы, а там, хитрой тропкой миновав дворы, ворота и тёмный торжок, выбрался к дому старой наузницы[123]. Слепая старуха пользовала хворых: когда за гнутый резан, когда за калач, а когда и просто за яичко варёное. Пока таяла матушка, как свечка, батюшка каких только знахарей не скликал, даже бабку эту. На руках у неё умерла матушка. Царь старуху выгнал с проклятьями, и с тех пор никто из Крапивы-Града, кроме отчаянной Сахарной слободки, к ней ходить не решался: дурная слава шла за наузницей, вот и жила она в сырой избе под кривой крышей едва не впроголодь. Иван, бывало, заносил пирожков с поварни, резанов али тетеревов, которых Алёшка с дружками стрелял; вот и в этот раз постучал в дверь, послушал, как замяукала внутри кошка, вошёл и первым делом вытряс в плошку у порога монеты. — Здравствуй, бабушка. |