Книга Всё зло земное, страница 51 – Дарина Стрельченко

Может, и хорошо, что не нашёл он Васю. Кто знает, удержался б?..

Постучала в окно раскидистая стылая тень – рогатая, глаза пустые:

— Что надобно? – устало спросил Кощей.

— Ладно всё было, покуда не было тебя, владыко, – доложила тень сквозь стёклышко. Бросила руки-лоскуты вдоль плаща, уронила в траву. С хохотом взмыла, задевая еловые лапы. Ещё две тени, помельче, взвились следом. «Века идут, а ума им не прибавляется», – вздохнул Кощей, ведя рукавом: дождя хотелось, плотного, стеною, чтоб скрыл с глаз сиянье Крапивы-Града, чтоб хоть ненадолго смыл мысли о дочери.

Тряхнул Кощей рукавом; услышал, как заухали тени, как застучали по листьям, по тисовым скатам капли. А следом закричали опять гуси: оттого, что тени к ним поднялись, колобродить принялись. Гуси, гогоча, выклёвывали из них туман да пепел, тени верещали в небе. Но вскоре ливень зашумел, закрутился, все звуки переборол что с высоты, что из подземелий. Только песня из Василисиной горницы всё звучала: ласковая, как дождь грибной, с лесными сказками, с ягодной мякотью, с ежевичным зёрнышком на языке. Кощей зажал уши – всё без толку: поёт и поёт.

«Да что ты себя обманываешь, Кощеюшка. Не в горнице то поёт – в сердце».

Тёмный шар ударил в окно, чуть не выбил стёкла.

— Владыко! – крикнула Кощею седая тень. – Владыко, рвётся кто-то наружу у Осинного ручья. Без тебя не удержим!

— Неужто опять, – бросил Кощей с тоской, с досадой. Поднялся, взял венец. Шагнул в окно и полетел следом за тенью к осиннику.

— Скорей, владыко! Вокруг ручья всё по швам трещит, – ухало спереди, сзади, совами, филинами, воро́нами. – Скорей!

Широкие крылья поднялись за спиной. Всё кругом окутало дымом, пол-Тени Кощей одолел в полмига по изнанке, по обратной стороне чар, времени и доро́г. Тени отстали, свист утих, скоро-скоро настигла мягкая тишина: добрался до Осинного ручья. Оглядел чёрный осинник, разбросанные жемчуга. Ну? Почто хозяина Тени в такую даль погнали? Где тут тьма, кто в Солонь рвётся?

Раз обернулся, другой. Сложил за спиной крылья, вынул меч. Дым отошёл, выцвел, последние искры угасли на плаще. Одна упала прямо на землю, на самый берег, в слабые шёлковые травы. Упала, скатилась, будто слеза, в ручей. Коснулась глади – и вздыбилась та, волнами пошла, кругами, словно вскипела.

Кощей вскинул ладонь, усмиряя ручей. Тот упрямился, бился о берега, поднимался стеной непрозрачной, звёздной, будто все светила с ночного неба в ней завязли, да так и остались. А там, куда упала искра с плаща, мигнул белый глаз под прозрачным веком, и белый змей в пол-обхвата встал из воды, кольцо за кольцом, вверх, вверх на хвосте, и вот уже голова – выше ручейной стены, гло́тка распахнулась, сжигая звёзды. Змей потёк, пополз, склонился к Кощею.

— С-с-драс-ствуй, владыко!

Рухнул на берега́ холод. Меж клыков натянулась мутью слюна, заволокло змеиные очи. Белые кольца, блестя, разворачивались в ночи, медленно опадала ручейная вода, облекая змеиное тулово в чёрный блестящий лёд. Кощей отбросил меч – какой от меча толк против звёздной кольчуги, льдом закалённой. Вздёрнул голову, хищной птицей взмыл к самой змеиной морде. Ухватился громадной лапой за нежную шею, не успевшую закрыться льдом.

— Час-с нас-стал, владыка! – прошипел змей, изворачиваясь в когтях, стегая Кощея хвостом по стальным перьям. – Час-с пробил!