Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Иди ко мне, Ванюша, не бойся, – всхлипнул батюшка. Плеснул из кувшина в кубок. – Не трону тебя. Надежда моя… Ну, подойди… Посмотри на меня… Яромила на меня твоими глазами глядит… …В другом осколочке батюшка по горнице расхаживал, стучал посохом по плитам. Кричал столпившимся у двери боярам: — На что совет собирал? На что дружину пестовал? Чтоб всякий день ко мне являлись, челом били, помоги, мол, батюшка? А головы вам на что? Шапки горлатные носить, венцы царские примерять? Что, думали, не знаю? Ах вы, валандаи[108]!.. Сами решайте, что в дар хану везти! А что голод – так больше зерна надо заготавливать! — Так засуха была, батюшка… — Так думать надо было, девоньки! Раньше думать! Прочь! Прочь отсюда! Не дети малые, скумекаете, как быть! — Так смута в столице, батюшка… Ищут тебя… Казна пуста почти, некому за полюдьем[109] ехать: пали в Половечье ратники, что раньше ездили, да и про тебя слухи уж идут: мол, не выходишь ты из дворца, так поди и тебя убили, как Яромилу-царицу, голубицу на… — Во-он! Метнул батюшка посох в бояр. Те, толкаясь, рванули к дверям, а того, которого зашибло посохом, под руки вытащили. Затворилась дверь. Сразу так тихо стало в горнице, что в ушах зазвенело. Иван поглядел на батюшку: горели его глаза на белом лице, и походило оно на череп, какой рисовали Кощею в страшных сказках. Иван те сказки в книгах вычитывал, что в царской книжнице доставал. Просился с няньками в лес, на лужок у дворца просился хотя б выйти, но и туда батюшка запрещал. Вот и оставалось только в книжнице дни коротать. — И тебя змея ужалит, Ванюша, и тебя утащит в логово своё, умертвит, погубит… Нет, не пущу! Никуда не отпущу от себя! Ты надежда моя, будущий государь! …Мелькали осколочки, текла кровь из порезанных пальцев: силился Иван их собрать, но только пуще ранился. Мысли о матушке, как ни отгонял, лезли; грызли крепче мышей, донимали хуже комарья, спать не давали, дышать мешали. Больно было, холодно, смутно, словно у самого в сердце застрял осколок… — Нашёл! Нашёл чёрта! – закричал батюшка, вбежав в горницу. Иван забился в угол, с ужасом глядя, как у батюшки руки трясутся. Уронил он посох, расплескал всё питьё из кубка, зато надел набекрень царский венец. Зашумели шаги, засновали по горнице бояре; у Ивана голова закружилась от многолюдья. Сел он с краешку лавки у окна. А батюшка глянул вдруг остро, чужими глазами, страшными: – Ну-ка, иди сюда! Схватил его за плечи, поволок к самому окну. Швырнул кубок в стекло, со звоном посыпались в бесконечную глубину осколки. Дунул с улицы холодный и горький ветер. Окна выходили на Стальное крыльцо, а там уж пылал костёр – такой большой, какого Иван никогда не видывал. — Вот он, – зловеще шепнул батюшка. Указал на фигурку, что скрючилась, словно медведь, в клетке возле костра. – Во-от он! Хан болгорский! Ханство своё на Озёра-Чащобы поднял… С рахазцами сговаривался… Скот наш крал, звёзды наши воровал с неба! Но это я бы простил, простил бы, коли б он покаялся… Но он… он… – Задыхался царь. Клокотали слова, брызгала на Ивана слюна. – Яромилу погубил! Порчу навёл! Колдун, дуботолк[110], вымесок[111] бесчестный! Говорил батюшка, словно огня подбавлял в костёр. Иван сжался, хотел зажмуриться, да глаз отвести не мог: там, на площади, открыли клетку. Схватили болгорского хана и потащили к костру. С высоты он не больше щепки казался, но закричал так, что дрогнул Иван, что подумалось, будто рядом он, вот, близко стоит, и порты[112] его облизывает огонь, подбирается к волосам, к коже… Иван отшатнулся от окна: ветер донёс запах. Задохнулся, захлебнулся, совсем как во сне бывало, только там – от воды, тут – от гари. Задышал часто. Отвернулся. Больше всего боялся, что батюшка заставит снова в окно глядеть. Но батюшка забыл о нём, подался вперёд, высунулся по пояс, рычал по-звериному… |