Книга Всё зло земное, страница 100 – Дарина Стрельченко

Испуганно глядел Ратибор, а у Драгомира глаза блестели:

— Как, матушка? Расскажи!

— Незачем такие страсти, матушка! Покажи лучше, как оберег из одолень-травы сплести!

Показывала Гнева Драгомиру гадания, Ратибору обереги плела, Тенные веснянки пела, кормила ягодами, вышивала обоим обережных птиц по рукавам, по подолу.

С полуночи не спала Василиса. Обессилела Горицвета, тревожился Кощей, тени истомились от детского плача. Цыба качала колыбель, ворчала, серебряные пуговицы подкладывала под подушку. А Вася плакала, захлёбываясь, горше и горше – как проснулась в полночь, так не могла успокоиться. Под самый рассвет только затихла – обхватив материн палец, когда положили в колыбель алый цветок.

— Ишь как горько ревела, – прошелестела Цыба, – словно – будущее видала.

Застыла Горицвета. Замер Кощей. Уснула наконец Вася.

По правую руку остывали улочки Крапивы-Града, по левую сосной и смородиной дышал лес. Чуть поглубже зайти – и совсем другие запахи будут, сырые, тёмные, но здесь, у городских стен, добрый ещё лес, тихий. Матушка об этом рассказывала да учила: если берёшь в лесу какую траву али цветок, не рви: аккуратно срежь или выкопай, а на полянке потревоженной оставь взамен или сахару кусок, или крошек.

— Позабыли об этом люди, – говорила матушка, – вот и осерчал лес, злым стал, дремучим.

— А почему позабыли? – спрашивал Иван. Забега́л вперёд, выглядывал заячьи следы, дикую землянику.

— Зла много стало, потемнели мысли, – тихо отвечала матушка, беря его за руку. – Не уходи далеко, Ванюша.

…Вот и берёзка, мимо которой хаживали вместе, на которую повязывала матушка цветные ленты в праздник. Совсем была крохотной берёза, ниже Ивана. А теперь под небеса рвётся, с подлеском шумит.

Заколыхались кусты, и выскочил на тропу мальчишка в мятой рубахе, полон подол яблок. Так прытко бежал, что не заметил сук, растянулся, яблоки рассы́пались по траве.

— Куда тебе столько? – усмехнулся Иван, протягивая руку.

— Амбарник^[195] распоясался, – ответил мальчишка. Поднялся, подул на зашибленный локоть, встал на колени, принялся яблоки собирать. – Мышей привёл, муку попортил, тятьку тележным колесом зашибил. Задобрить надо. Мамка велела в лесу яблок набрать – садовые-то наши амбарник сгноил под лавкой. Да только толку-то!

Мальчишка махнул рукой, ловко вытащил из-под куста зелёное яблочко.

— Почему это? – спросил Иван, подавая ещё одно.

— Да потому, что не у нас первых амбарник колобродит. Уж в скольких деревнях так было, яблоком его не задобришь. Вот в Сусо́ловке-то девку в амбаре заперли на ночь, амбарник и отступил. И в Журавли́хе то же, и в Лисьей Горе.

— А с девкой что стало? – нахмурился Иван.

— Так задушил амбарник. Косой и задушил.

Говорил мальчишка деловито, весело, будто вовсе не было ему жалко девок ни в Сусоловке, ни в Журавлихе, ни в Лисьего́рье.

Иван укусил яблоко – крепкое, кислое, аж скулы свело. Спросил невзначай:

— И что же? Сами тоже девку в амбар запрёте, если яблоки не помогут?

— Запрём, – задорно ответил мальчишка. – Мы уж с Проку́дой вызнали, где щёлочка есть, посмотрим, что там за амбарник такой! Завтра ночью и поглядим.

— Откуда будешь-то, малец? – с нехорошим предчувствием спросил Иван.

— Из Больших Тетёр.

Завтра ночью… Что ж, раз случилась такая встреча, придётся наведаться завтра в Большие Тетёры к вечеру. Посмотреть, что за амбарник такой. Наверняка никакой не амбарник, а мужик хитрый: нагонит на село страху, нашепчет, чтоб девку в амбар заперли, а сам там схоронится накануне, поглумится да задушит. Развелось таких хитрецов видимо-невидимо, ещё матушка о таком батюшке сказывала.