Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Позвать кого? Приснилось дурное? — Да. Дурное… – Василиса сглотнула, села. – Дай воды. – Жадно выпила, чуть слышно добавила: – Снилось, что батюшка… что опять лягушкой… – Выпрямилась, сжала в пальцах канопку. – Ох и сон… Прости, Ваня… — Да за что прости? – хмуро спросил Иван. Сел рядом, осторожно разжал Васины пальцы, забрал пустую канопку. – Дрожишь опять… — Вспомнилось, – сглотнув, шепнула Василиса. Отвела глаза. – Вспомнилось, как кончились тихие дни в Тени. Ни с того ни с сего всё вышло. Вот с матушкой гуляла – а вот пришёл батюшка, и… Всё, что дальше было, будто мушка на солнце: вспыхнет – погаснет. Камешки помню… Одолень-траву на болотах… Журавли кличут. А потом… батюшка взял за руку, поцеловал… Говорил что-то, ничего не помню… Весь мир разросся, холодно стало, холодно-холодно. Ни огня. Ни звёздочки. Ухнул на суку у дворца филин. Василиса глянула на Ивана. По-прежнему чёрными были её глаза, чёрными до дна. Может, зло земное, шедшее из Солони в Тень, такого бывало цвета. Может, ночь тёмная. А может, глубина болота, видная из-подо льда, оттуда, где только рыбы да корни, где не страшно уже, потому что заканчивается вместе с воздухом у попавших туда и страх. Там только вечный сумрак, судьба дочери смертной да бессмертного. Ни одной буре не дойти на чёрную глубину. — А потом я уснула, – спокойно молвила Василиса. Устремила взгляд за окно, в шумную ночь, где зима убивала осень. – Проснулась лягушкой на болоте. Утро стояло. Туман. Птицы кричали, а неба видно не было. Еловые лапы, осина, болотные травы. Хрустнула ветка – батюшка уходил. В следующий раз я его только весной увидела. Всю зиму проспала. Страшно засыпать на болоте… Боязно не проснуться. Замолчала Василиса. Молчал и Иван. Промчались под гору к Рыбной слободе сани, кто-то засвистел, засмеялся, и снова смолкли человечьи звуки, остался один снег. Будто и царский дворец, и Крапива-Град оказались в само́м безвременье, чрез которое покидает зло земное Солонь, уходит в Тень. Там не страшно, там вечно темно, тишина и сыро, белый ветер шумит над снежным полем. Сеет крупа, режет глаз, и белые великаны поднимаются против любого, кто дерзнёт возвратиться в Солонь, единожды ушедши. — Так почему Кощей тебя в лягушку превратил всё-таки? – спросил наконец Иван. Поднялся, взял с лавки тяжёлый платок. Набросил Василисе на плечи. Она будто и не заметила, не услышала; всё смотрела в окно, в метель. Тоскливо вздохнула: — А какое над Тенью небо! Какие звёзды… Слаще хлеба, чем у батюшки, не едала. Тише, чем во дворце, никогда не было на душе. – Василиса круто обернулась, платок упал с плеч: – А пока дремала на болоте, пока боялась каждого шороха, пока каждый шаг чужой вымаливала, всё мечтала, как вернусь домой. Поначалу грезилось: пробегусь по тропкам, Веню схвачу, на башню заберусь, дождь встречу… Потом – как усну на своей постели при белой свечке, под матушкины песни. А потом думала: я ведь знать не знаю, что с матушкой. И батюшки прежнего уже нет. Только тот есть, который меня в лягушку превратил и в болоте запер! Василиса поднялась, тяжело дыша. Темень в глазах сгустилась, из ночных снегопадов грянули седые грозы. Опустила голову. Глухо договорила, глядя на платок на полу: — Не тягаться мне с ним. Сильно его колдовство. До сих пор днём человеком быть не могу. |