Онлайн книга «А за околицей – тьма»
|
Ветер не шевелил на Ярине платье, не трогал волосы. День Красный застыл рядом, будто камень. Солнце ото Дня не уходило, жгло рощу железными лучами – то закатными, то полуденными, отчаянными, путаными. Хоть бы каплю дождя… Хоть бы брызгу. А яблоку хоть бы хны! Обыда тяжело прислонилась к стене, растёрла грудь. Сколько ни пила – во рту сухо. Сколько ни спала – в голове шумит. А как не шуметь, если сон – не сон? Сколько сторожей выставила, сколько ниточек навесила: сон чуткий, и силы тянет. А как удастся забыться хоть на миг – Безвременье тут как тут, хоровод яг, хор тех, что ждут её там, за гранью, тех, что собирают уже у порога Хтони серые цветы… Некому было выручить. Некому оградить. — Звон Вечерний, – позвала тихо, ласково, губы сами произнесли, почти против воли. Не откликнулся Звон Вечерний. Не откликнуться прошлому из владений Керемета, будь оно хоть трижды светло. Сильней прошлого, сильней смерти только Безвременье. Обыда повернулась, прижалась лбом к смолистым, замшелым брёвнам. Сколько веков эта изба стояла, сколько я́ги её выхаживали – крепость свою и свою темницу, колыбель ягова бессмертия, собственную свою могилу. Сколько стояла – а в землю не ушла. Сколько выхаживали – а жилой, живой не сделали. Вспомнилась собственная изба, на опушке, на границе между Лесом и Хтонью. Протопленная, шумная, чего только не видавшая, кого только не ютившая. И яблоками в ней пахло, и тестом, и грибным пирогом. И девчонки там на печь вскакивали, как лихие всадники, и стены изрисовывали углём и брусникой. И свечи там плясали нежными розовыми огнями на Шестнадцатую Яринкину весну. И Сольвейг, нылы-нылы, играла на жалейке, так, что душу вынимала, что птицы слетались, что сам Инмар заслушивался, забывая ночные дожди. — Сольвейг. Имя нежное, протяжное, будто соловушка пел. Ни одной больше не было такой ученицы – храброй, честной, как лесной ручей, как хрустальная гора. Скоро свидимся, милая. Путь в Ягово Безвременье рядом с Шудэ-гуртын лежит. Хоть на миг, хоть одним глазком, издалека, да увижу тебя, девочка моя. Зазвенела жалейка, распустился юный вьюнок в сумрачном углу. — Душу не береди, милая… В горле закипело, зароились старые песни, в груди сжало так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть от жалости, от памяти. От страха. Неужели – всё? Неужели не будет больше никогда ни лучей солнечных по коже, ни шершавого дерева под ладонью, ни мягких волос, ни озёрных зорь, ни каменных огней, ни тёплого теста? Ни холодной печки, ни клюквенной лозы, ни ситцевой занавески, ни слюдяного окна? Ни болотной вони, ни медвежьей шерсти? Ни травы под ногами, ни весны ароматной, густой, сшибающей с ног запахами, трелями и заветами? Ничего… Ничего. Только Ягово Безвременье без смерти, без жизни, без страха, без конца. Только гляди на новую ягу да советы давай, только приглядывай за той, что хозяйничает в Лесу, да остерегай, а сама живи через неё, живую… Шёпот яг поднялся в голове – утешающий, грозный. Обыда сжала виски, съехала лбом по нагретым брёвнам. В глазах полыхнул колодец, веточка на краю, топкий месяц, ветер, сдувающий ветку за край, в темноту, где и звёзды не отражались… Холод, холод подступал, несмотря на день длиною в лето. Знобило, потряхивало в раскалённой избе. — Бессмертный, – окликнула Обыда. Но и Кощей не мог уже отозваться из молчания, из красного кокона вокруг страшной рощи. – Устала я… |