Книга А за околицей – тьма, страница 156 – Дарина Стрельченко

По-прежнему тишина стояла за стенами, тишина и застывший день. Лучше ли это Ягова Безвременья? Может, это его начало? Может, это чёрный порог? Каждая яга его по-своему переступает… Может, вот он – её?

Пошатываясь, вышла на середину избы. Прислушалась к Лесу, к роще, к шёпоту в голове.

Котелок в печи, а печь в избе, а изба в лесу, а лес у горы, а гора во тьме, а из тьмы – глаза. И звери выходят на зов, и тени, и люди, и нелюди. К хозяйке этого Леса. К стражу иного мира.

Дрожь продрала грубой щёткой до самого сердца. От одной только яги во всём Лесу слышала такие слова Обыда.

— Остромира, – тихо позвала она.

На мгновенье сжала ладонь крепкая, сухая рука. Забытое прикосновенье: сколько годков назад бегала по лесу, ступала по узким тропкам, нагибалась за ягодами, цепко держась за мозолистые, большие пальцы? Сильные руки умели и тесто раскатать, и ствол побелить, и ступу поднять, и рану залечить, и вышивку справить, и зарубить подстреленного медведя. А потому особенно радостно было, особой было похвалой, когда руки эти, способные Лес защитить и охранить, умевшие дверь чёрную и открыть, и придержать, гладили по волосам, касались плеча редкой скупой лаской.

Миг ли, вечность ли спустя Обыда услышала шёпот над самым ухом. Седые волосы спутались с её собственными прядями, защекотали. Повеяло знакомым, щемящим: древесно, смолисто, дымком от печи, дубовым мхом, жжёным сахаром, калиной и кедром. Вокруг распахнулась изба с лавками, с тёмными половиками, с яблоней в чёрной кадке. В печке зажужжал огонь, подгоняя корку на пироге. Тёмный лес обступил, засветились вдоль тропы белые грибы-предзимовья…

Горькие ягоды, кукушкин лён под ногами, могучий ельник, талые воды – словно одарил её напоследок всеми лучшими воспоминаниями Лес, словно повернул на мгновенье на дорожку в юность.

— Иди, Обыдышка, – услышала она.

Постояв посреди избы, окинула взглядом пустые стены.

— Хватить уже тянуть. Иди, Обыда.

Вдохнула сладкий яблочный запах – перепрелый, с назревающей гнилью, увядший от бесконечного лета. Прошептала:

— Яринка… Пощади…

И распахнула дверь.

Некому было выручить. Некому оградить.

Одно мгновение длилась тишина во всём Лесу.

«День долог, а век короток» – мелькнуло в голове и пропало, День взвился юсем на яблоню, и густо потекла, побежала по земле сила: от Обыды – лиловая, смородиновая, от Ярины – белая с алым, как клюква в снегу.

Как ножом срезало с земли избушку. День задохнулся в ужасе: неужто так скоро, неужто Обыда и выйти не успела… Успела. Проворная, крепкая, повела на Ярину тёмное облако, в котором метались молнии. Яра, закричав, ускользнула, заплясал лиловый огонь, белые языки обняли поляну, отсекая пути. Обрушился, сбивая яблоки, солёный ледяной вихрь, песок забился в глаза, в перья.

Когда День снова смог видеть – не осталось уже ни избы, ни леса, выжгло рощу. И только золотое румяное яблоко лежало на подушке из обугленной листвы, и ни копоти на нём не было, ни жучка, ни капли. Лежало яблоко, будто в короне, – в алых лепестках и в белых, на хлопьях сажи.

Обыда сбила Ярину с ног и бросилась к яблоку. Ярина, крича, хлестнула той самой плетью, что пленила юся. Обожгла Обыду, но и по себе снова попала – по плечу, по груди, наискосок по лицу. Красный шрам разделил пополам, скривил черты, набух чернотой, кровью.