Книга А за околицей – тьма, страница 129 – Дарина Стрельченко

— Укрою. Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся. Только не наводи шум, уйди с миром.

Обыда резко опустила голову, глянула в лохань. Кровь с прокушенной губы в три капли упала в воду. А Остромиры уж и не было. Только в ушах звенело:

«Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся».

* * *

— Иди и забери тех, кому на ту сторону пора, – скупо велела Обыда. Ярина глазом моргнуть не успела, как оказалась на Дальних полянах – никакого тебе бережного ветра; схватила сухая рука за шкирку да перекинула куда надо. – На землю не опускайся, – донеслось с родной опушки, и голос Обыды растворился в звоне и ветре.

Сдавливало горло, скручивало нутро, и кровь приливала к лицу, пока Ярина послушно следила, как тени-ходики скользили в лес, плыли к избе, к чёрной двери. А оттуда, из-за двери, доставая до Дальних полян, дул ледяной вихрь – иглы летели, жалили в руки и в шею, в лоб, в щёки. Никогда прежде не было такого; будто Хтонь рвалась из-за двери в Лес… Ярина сжимала кулаки, сцепляла зубы, но ни разу не дала себе никого задержать, ни за кого срок не решила. А когда вернулась в лес – не осталось ни капли силы. Ни слова. Ни слезы.

На полдороге встретился красный конь. Ярина отпустила ступу; не здороваясь, тяжело взобралась в седло, привалилась к спине Дня и закрыла глаза. Долго молчала. Наконец проговорила, чувствуя, как от знакомых запахов прибывают силы, как лечит душистый лес.

— День. Я с Дальних полян вспышку видела в роще – пока дверь чёрную держала. Белая-белая вспышка. Как дно реки, прежде чем по нему первая вода пойдёт. А тени после неё покой потеряли, заметались, забыли будто, куда лететь… И… будто сердце защемило.

Замер День, и даже конь пошёл ровней, тише.

— Что это за вспышка, ты знаешь?

День откинулся назад, и впервые Ярина почувствовала, что вместо тепла идёт от него прохлада.

— Не тот я, кто тебе рассказать должен.

— День! А ну говори сей же час!

— Не могу я тебе этого рассказать, Яра.

Ярина помолчала. Погладила осторожно коня по крупу.

— Беспокойный твой бурдо-вал, правда? Жеребёнок у него хворает, ягоды на Земляничной поляне поел и слёг. Маленький совсем жеребёнок. Жалко… Хочешь, помогу?

День, поражённый, глянул на неё, будто в первый раз видел. Промолчал.

— А зеркальце, хочешь, подарю? – ласково спросила Ярина. – В котором самая заветная память отражается? Посмотришь – увидишь свою Туливить.

— Ярина! Что ты говоришь такое? Купить меня хочешь, что ли? А ну перестань!

— Расскажи, День мой Красный. – Мягко прозвучал голос, будто нож обмакнули в масло. – Знаешь ведь: ты не расскажешь – у других спрошу. Уж, может, лучше ты всё-таки?

Почувствовала: засомневался День. Подбавила для верности колдовства и замерла, приготовившись слушать. Яр-горд отпустил поводья, закачался; глухо, мерно заговорил, без выражения, как по писаному:

— В Яблоневой роще яблоня особая растёт. Раз в сотни лет созревает на ней яблоко – особое. Съесть его может только яга или ученица её. И если съесть – даст прожить ещё одну жизнь. И огромную силу дарует.

— Сказки мне рассказывать вздумал? – нахмурилась Ярина.

День промолчал. Ярина вспомнила, как сверкнуло в роще, когда вихрь с той стороны, из Хтони, чуть дух не вышиб. Потёрла грудь, задумчиво спросила:

— То белое… Оно, значит?

— Оно. Завязывается.