Книга А за околицей – тьма, страница 116 – Дарина Стрельченко

Наконец после бурь и смертей, иссушивших Ярину, пришла весна – щедрая, солнечная, широкая. Наперебой лезли ягоды, трескались почки, взрывались зеленью бутоны, и полянами поднимались к солнцу подснежники, ландыши и морозник. Высыпали по косогорам одуванчики, кипела вишня. Черёмуховые холода лишь на день замедлили пробуждение, но Ярина укротила и их, жадно зовя тепло, жизнь. Это была первая весна, когда Обыда отступила. Не вмешивалась ни словом, ни взглядом, и всё, что просыпалось в Лесу, всё, что творилось, творилось с руки Ярины. Лишь один раз устами Дня Обыда заметила:

— Так торопишься, словно не успеть боишься.

Ярина поглядела на красного всадника, обернулась на избушку, понимая, кто на самом деле это произнёс.

— Как можно не бояться, когда такое вокруг?

Обвела рукой наливающиеся птичьим звоном кроны, голубое с белыми вихрями небо, молодую траву, по которой, словно монеты, разбросало огни италмасов. Но говорила Ярина не о той зелени, не о той весенней ласке, не о той опушке, что укрывала глубину леса. О са́мой глубине говорила, которую и яги видели только с высоты, о той, которую и они не могли исправить, и сам Инмар порою закрывал глаза, отворачиваясь.

А солнце светило всё ярче, всё шелковистей становилась трава, всё гуще и выше поднимались колокольчики, васильки и кашка. Вечером накануне порога лета Ярина принесла в избу охапку лесных роз. Бросила на стол, взяла нож, чтобы обрезать, занесла руку… и оставила: слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум. На лепестках подрагивала роса – Ярина сама запретила ей иссыхать, рассеиваться, чтобы донести розы свежими. И роса эта сложилась в розовое зеркало с красными разводами каёмок. Ярина глянула в него, и в ушах, как чужие, прозвучали собственные слова: «Слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум».

Может, так Обыда и думала – слишком нежная, слишком хрупкая? Может, потому и не показывала ей раньше, что показала теперь?

Ярина выскочила из избы, не закрыв дверь, и побежала – в тень, в густые кусты, в хлёсткие ветви, через пар от земли, через цветочный дым, прочь от самой себя. Очнулась, только когда оставила позади вёрсты и вёрсты, словно неслась на вороном коне.

Солнце зависло маковым шаром, перед тем как пойти на закат. Веснушками вы́сыпали первые вербейники и красные капли костяники. Небо позолотело, парча опустилась на горизонт, и всё вокруг стало как печёное яблоко: медовое, сладкое, с подтопленным маслом, с нежной ореховой мякотью.

Ярина открыла глаза, как после сна, схватилась за грудь, едва переводя дух, и только тут заметила, что не выпустила нож. Луч отразился в узкой холодной полоске лезвия, а следом мелькнуло и её испуганное лицо. Ярина зажмурилась. Улыбнулась, расслабила щёки, губы. Глубоко вобрала предвечерний воздух. Подошла к реке, шагнула в тихую прогретую воду, не открывая глаз. Крепко взялась за правую косу и отсекла ножом – вместе с памятью о детстве.

Тяжёлая коса упала к ногам тёмной змейкой. Медный треугольник на конце ударился о песок и мягко улёгся в прибрежных травяных волнах. Ещё взмах – и вторая коса скользнула по платью. Ярина посмотрела на волосок на лезвии, посветлевшем до яростной белизны. Глянула в реку. Та, повинуясь, умерила рябь, стала почти зеркальной. Ярина склонилась к воде, вглядываясь в своё лицо. Те же тёмные брови, те же потемневшие глаза, те же бледные щёки, острые скулы. И волосы те же: смоляные, угольные, что небо в самый поздний час.