Книга А за околицей – тьма, страница 117 – Дарина Стрельченко

Река тянула косы, уводила в воду.

Солнце опомнилось наконец и пошло к западу. Рассы́пало рыжие искры, лучом поцеловало Ярину в макушку, и то ли река улыбнулась, то ли вечернее марево замелькало, то ли соврали глаза, но прядь у правого виска вызолотило, и было это словно упрямый блик, не желавший сходить с волос.

Ели сдвинули к воде лапы. Ветер летел сквозь них, раздувая юбку, ероша волосы, теребя улёгшиеся в воде косы, всё вокруг делая похожим на витражи. Грибной дождь крапинами защекотал лицо и плечи, разбудил реку от Ярининого колдовства, и быстрые струи застрекотали, сталкивая с места тёмные косы, уводя на середину.

Ярина глядела, как уплывают по течению косы, пока заходило солнце и светлячковые сумерки опускались на лес. Выступили звёзды, холодом потянуло с разлившейся реки. Огоньки в глубине потухли, тропу занесло сором, крошевом молодой листвы. Солнце ушло, и Ярина осталась одна в тишине, в раскидистой тьме. Едва-едва светилась золотая, как костёр, прядь – подарок царевны на шестнадцатую весну.

* * *

К тому времени, как Ярина явилась домой, Тём-атае уже проскакал на коне положенные вёрсты и вернулся на двор яги со свечой в руках. Дождавшись, пока Ярина отделится от стволов опушки, протянул к ней свечку. Ровный огонь не трепыхался от ветра, не вспыхивал, не трещал, не гас. Прежде чем калитка открылась, Ночь передал Ярине свечу:

— Это мой дар тебе, будущая яга. Эта свеча никогда не погаснет, куда бы ты ни шла. Даже если остановится время, даже если молния ударит в берёзу Инмара. Даже если Хтонь и Лес сольются в одно.

— Хтонь и Лес и есть одно, – ответила Ярина, вспоминая Кощеев подарок, и приняла свечу.

Она не обожгла руку – только красный круг лёг на ладонь поверх бледного пятнышка, что осталось от Белого Пламени. А когда Ярина ступила за калитку, весь двор зацвёл лесными розами. Все огни загорелись в избе, в амбаре и в бане, Коркамурт в свежей рубахе выставил горячий ноздрястый хлеб. Всюду пахло розами, легко и сладко, с дымком костра, с ароматом голубой речки. Обыда, улыбаясь, шагнула навстречу, и Ярина взглядом встретилась с её очами – теми, что по глубине соперничали с Лесом, по темноте – с Ночью, по жару – с пеклом Красного Дня в середине лета. Но пока лишь его порог подходил к порогу, близилась полночь, и Ярина, опустив свечу на стол, почувствовала вдруг такую усталость, что села на лавку и упёрлась грудью в столешницу. Положила руки на расшитую лютиками скатерть и уткнулась в них лбом.

— Что это ты с волосами сделала? – охнула Обыда.

Зазвенело в ушах, и изба заплясала перед глазами. Печка подмигнула, Коркамурт тихонечко закряхтел, чёрные горячие мухи заполнили голову. Когда Ярина пришла в себя, в мыслях вертелось одно слово.

— Сольвейг – выдохнула она, поднимаясь на локте. Ходики так и показывали полночь, стрелка сдвинулась едва ли на мгновенье. Словно и не было отлучки в небытие.

— С чего это ты её помянула? – нахмурилась Обыда.

— Слышала. Прямо сейчас, – растерялась Ярина.

Из-за плеча яги выглянул встревоженный Кощей, у дверей, сливаясь с тенями, застыл Тём-атае. Вумурт похрустывал в уголке у кадушки; с подоконника, от раскрытого окна глядела перламутровым глазом сонная Гамаюн; где-то у порога бродил Мунчомурт, роняя с бороды капли и мокрые дубовые листья.