Книга А за околицей – тьма, страница 102 – Дарина Стрельченко

— Полетишь со мной на Дальние поляны? – спозаранку спросила Обыда. Глянула испытующие, с любопытством, с тревогой. – Я осмотрюсь, что да как, а ты дверь чёрную придержишь для ходиков. Если понадобится.

Ярина села в постели, перекинула косу через плечо. Принялась выплетать маленькие колоски.

— Спрашиваешь – или приказываешь?

— Как я тебе приказывать могу? – подняла брови Обыда. – Ты ученица моя, преемница. Не служанка.

Ландыш светлый – вот как её Обыда звала. Как дочь. Не как ученицу.

Ярина соскользнула с печи, вытянула из воздуха смородиновую трубку. Зажгла, протянула яге.

— Полечу, конечно.

Обыда глубоко затянулась, выпустила дым в три кривых колечка.

— Собирайся тогда. Полегче оденься. Жарко там. Пожары.

— Зимой пожары?

— Так не по всему же Лесу зима, глазастая. Где-то и лето стоит, где-то и осень помирает.

— А весна?

— А весна вон бегает: косы долгие, глаза зеленющие, а из-под пяток италмас рвётся.

Ярина засмеялась. Тронула губами тёмную, сухую щёку Обыды и накинула поверх сорочки платок.

— Я на двор, Лудмурта только проверю и обратно.

— А чего это Лудмурт у нас на дворе на зиму глядя делает?

— Прихворнул он. Я ему календулу заварила, даю каждый день. Вроде и покрепче уже на ногах держится. Он с Коркой в погребе ночует, а с утра умываться снегом ходит. Говорит, осенний снег – лучшее лекарство.

— Что ж тогда календулу на него переводишь? – проворчала Обыда. – Живо давай, Яринка, одна нога здесь – другая там.

Ярина как была босиком, так и выбежала во двор. Ни следа не осталось от первой зимы, когда от всякого ветерка ученица яги простужалась, всякая хворь её в постель укладывала на неделю, а то и дольше.

* * *

Ступа взвилась над лесом, помчалась вперёд. В мгновение ока скрылась из глаз избушка; раскатились лентой, мелькнули и пропали Ближние поляны. Озеро чёрной точкой моргнуло и скрылось. Запорошённые снегом, пошли под ступой, под тучами города́, россыпи огней. Синие тучи, грубые, налитые, сдвигались ниже, теснили ступу.

— Скоро зиму минуем, – предупредила Обыда, стягивая с плеч кожух. Ярина перегнулась через борт, всмотрелась во вьющиеся дороги, в путаные нити. Засвербело в голове, будто в чужое окунулась.

— Тяжело? И мне. Всегда в чужом краю тяжело, да что поделаешь, такая наша доля. Не только в своём углу за порядком следить, а везде, везде, Яринка… Тяжело. Устала я.

Ярина придвинулась ближе, приникла к плечу. Левой рукой работая помелом, правой Обыда обняла её.

— Тяжёлая наша доля. В чужих временах приходится бывать, с чужими людьми якшаться, да что поделаешь. Давай-ка, милая, держись крепче. Попробуем поскорей справиться, и домой.

Засвистел ветер, завыла земля, затрещали деревья. Реже и реже становилась внизу чаща, больше и больше светилось громадных городов.

— Будто пауки, – заворожённо проговорила Ярина.

— Пауки и есть, – откликнулась Обыда. – Тянут из лесу силу, тянут. Рубят. Не думают. Рубят и поджигают! Вон, гляди!

Ярина всмотрелась, вслушалась и поняла, что треск уже не от ступы, а от ветвей внизу. От сухих, чёрных. Плачущих.

— Лес плачет, Обыда!

— Как не плакать, – процедила яга. – Как не плакать, когда огнём жжёт.

— Почему так? Из-за чего?

— Лето тут стоит, глазастая. Жаркое, красное. А люди бестолковые забредают в эти леса, тут оставят огонь, там погасить забудут – вот и пожар. От крохотной свечки бор сгорает.