Книга А за околицей – тьма, страница 99 – Дарина Стрельченко

— Я хотела бы попасть туда…

— Попробуй. Войти осилишь. Только обратно не дойдёшь.

— А Обыда как доходит?

— Обыда в ступе сюда летает.

Ярина оглянулась, просительно посмотрела в глаза Ночи. Тот покачал головой, и жалобно заржал конь.

— Я не могу ближе, Яра.

Ярина вгляделась в узор листьев, в блики на ветвях светлых малахитовых елей – совсем не тех чёрных великанов, что шумели повсюду в Хтони. Показалось, что слышится птичий щебет, что совсем близко, за чёрным рвом весело кричат дети. Ярина протянула руку, повинуясь неведомому желанию, и крохотная, соткавшаяся из воздуха малиновка села на ладонь.

— Смотри-ка. Приметила тебя. Сама душа Шудэ-гуртын, – проговорил Ночь.

— Что она хочет? – прошептала Ярина, боясь шевельнуться, разглядывая серую птицу с рыжей грудкой. Отголосок взвился в груди и стих. Память скользнула, растаяла сладко, как горошина на языке.

Птица запела. Тихая это была, ровная песня, а Ярина вздрогнула.

Трещат дрова; солнце льётся в горницу, кладёт по полу дорожку белым лучом, по столу рассыпается мягким золотом; руки ставят на стол блюдо с пирогами, пахнет ягодами, печёной рыбой, и теплом веет от печки… Тёплые руки. Мягкие волосы. Кто-то обнял её, и Ярина, казалось, попала на облако, и облако укутало, закрывая от всего, ото всех.

Птица умолкла, но песня висела в воздухе, и Ярина вспомнила, как она называется: колыбельная.

«…Унесу, никто и не узнает, и время ворочу, в колыбельке окажешься… Не бабка да лавка, не тёмная избушка, а светлый дом, тихая горница, братья-сестрички, семья большая… Ни утаек, ни колдовства… И никто тебя там ягою быть не заставит…»

Ярина сжала пальцы, желая удержать птицу, удержаться за светлый комок. Птица растаяла, утекла золотой дымкой по ладони.

— Птичка певчая, – сказал Ночь, протягивая руку, будто хотел зачерпнуть дымку. – Так Обыда Сольвейг называла.

— Сольвейг, – протянула Ярина, нехотя отдавая тёплому воздуху золото и память. – Это… ученица её. До меня. До Марийки.

Ночь кивнул.

— Больше всех её Обыда любила. Сольвейг её всегда в Шудэ-гуртын ждёт.

— Что ж в ней такого было? – тихо спросила Ярина. Стыдно стало за себя, не хотелось у Ночи выпытывать, но любопытство снедало.

— Что было? – удивлённо, будто в тумане, повторил Тём-атае. – Весёлая была и светлая, не чета другим. Сколько лет провела в избе и не потемнела: ни волоском, ни душой. Стояла, как весенний ландыш. За это её Обыда и любила. За то, что не становилась Сольвейг, как она.

— Разве Обыда не этого весь свой век добивается? Чтобы ученица на ягу стала похожа?

— Этого, – согласился Ночь. – Но это по закону, по правилу. А всегда ли нам по нраву то, что по правилу? Порой наоборот, Яра. Совсем наоборот.

Странно Ночь поглядел на неё. Коснулся пальцем щеки; кожу обожгло студёным огнём, щека занемела.

— Ландыш светлый, соловей-пичуга, лесная весна, – вот как её Обыда звала. Как дочь. Не как ученицу.

Ярина отвернулась, глянула поверх деревьев в сторону избы. Холодно проговорила:

— Да уж, поди, потому, что не дурманом была сворована. Настоящая, поди. Сама пришла.

— Сольвейг к ней вовсе без дара попала, без силы. Родители её принесли. Откупиться от бед, младших детей спасти.

— Когда ж это было? Уж сколько лет люди яге младенцев не носят!

— Давно, – сумрачно ответил Ночь. – Давно. Хворала она сильно, совсем слабенькая была. Обыда её перепекла в печке, и полегче стала, поздоровей. А потом и Пламя проклюнулось, от земли пришло.