Книга А за околицей – тьма, страница 100 – Дарина Стрельченко

— Как это – от земли? – эхом спросила Ярина.

— По весне нашла заледеневший цветок и отогрела. Так Пламя и пробудилось. Единственная она была из всех Обыдовых учениц, кто Белым Пламенем колдовал.

— А я?

— У тебя оба Пламени, Белое и Лиловое. Потому и цвет – ни туда ни сюда.

— Ни туда ни сюда, – медленно повторила Ярина, разглядывая ладони. – Ни туда ни сюда, значит…

Ночь нагнулся, сорвал снежноягодник. Протянул:

— Гляди. Колдовская ягода. В руках замёрзнет, у сердца отогреется.

— А Обыда почему здесь навсегда не остаётся? – глухим голосом, словно со сна, спросила Ярина. – Раз так Сольвейг любила? Ведь можно время остановить в Лесу, и…

— Можно. Но я ведь сказал, место это душу тянет. И силы. Чуть поближе подойдёшь – почувствуешь. Да и яге даром не проходит время во всём Лесу останавливать. Она бы, может, и рада тут навсегда остаться. Но…

Ярина засмеялась колко, невесело. Подхватила:

— Но есть и другое условие. Оно всю красоту погасит, испоганит всю радость. Верно?

— С чего ты взяла?

— А разве не со всем так в Лесу? – горько спросила Ярина.

— Как знать, – ответил Тём-атае. – Для кого это хорошо, для кого плохо, но время в Шудэ-гуртын вспять течёт, и если войдёшь туда старухой – столько проживёшь, сколько лет уже прожито. Будешь молодеть с каждым днём. Пока не уйдёшь.

— Куда? – сгоняя с рук озноб, выдохнула Ярина.

— Обратно, в Хтонь. Или в землю, уж навсегда.

Ярина закрыла глаза, пытаясь вобрать, успокоить в голове мысли. А потом, чувствуя, как сладко заныло сердце, вгляделась в переплетения ветвей, заметила избушку на солнечной поляне. Завалинку, густой малинник, кусты смородины, свесившиеся к самой земле под тяжестью ягод. Кто-то сидел на брёвнах, кто-то знакомый, такой знакомый, что она едва не заплакала, не в силах вспомнить. Но узнать лицо с такой высоты не могла: и соколиный взор мутился у Шудэ-гуртын.

— Летим домой, – тихо попросила она Ночь. – Летим скорее.

* * *

Берёзовая тропа, Змеиный брод. Золотой сад, тёмные купола. Сосняк. Широкая лента Калмыши, в которой с высоты отражались города и страны, вовсе не стоявшие по её берегам. А может быть, и стоявшие.

— Вот и Лес уже, – ободряя, проговорил Тём-атае. Ярина подняла голову – давило виски, словно водрузили тяжёлый обруч, – и увидела впереди полосу заснеженных крон.

— Первый снег пришёл, пока нас не было.

Она оглянулась и заметила вдруг, что глаза у Тём-атае стали светлей, словно сама ночь посветлела, когда снег укрыл лесные поляны.

…С границы между Лесом и Хтонью дохнула зима. Ярина поёжилась, и Ночь, выхватив из воздуха серый плащ, набросил ей на плечи. От плаща пахло ладаном, баюкающим чабрецом. Ярина раскрыла глаза пошире, глубоко вдохнула холодный воздух, чтоб не заснуть, но головная боль, тяжесть плаща, ровный ход коня по тучам заворачивали в дрёму. Да и снег застилал всё кругом, падал на лицо и не таял. Только на холке коня таял: крупные белёсые капли расплывались на чёрной гриве.

Лес стоял в нежном кружеве, от оврагов поднимался туман, звенело в воздухе, словно кто-то разбивал стеклянные ложечки. Одну такую Ярина разбила у Обыды по малолетству. Звон был как самая красивая песня – правда, тогда Ярина ещё не знала ни как Гамаюн поёт, ни как рыжегрудая птаха из Шудэ-гуртын щебечет. Осколки надолго сделали пол избы цветным, до сих пор нет-нет да и выглядывали, светились зелёным, синим, рубиновым огоньком из щелей досок.