Книга Десять погребальных нот, страница 128 – Ирина Голунцова

Как Хань Цзишэ ни пытался высвободиться, ничего не получалось. Для хрупкого оперного актёра Нань Гуацзы демонстрировал силу, которой вряд ли обладали даже тяжеловесы, – его хватка не просто обездвиживала, а парализовала. Ещё не забыв, как первая пилюля растворилась на языке и что последовало потом, Хань Цзишэ отбросил гордость и забился в тугих путах так, словно его хотели отправить на убой. Изо рта рвалось прерывистое мычание, разбивающееся о чужую ладонь. Под сердцем расцвела боль.

Лепесток за лепестком она открывала себя и пронизывала нутро стойким благоуханием агонии и ужаса. Напрягшись всем телом и с трудом удержавшись, чтобы не прокусить себе язык, Хань Цзишэ разлепил веки и сквозь проступившие слёзы взглянул на Нань Гуацзы.

На него смотрела пара глаз с выражением сочувствия, которое тонуло в холодной решимости. Несмотря на то, что Нань Гуацзы жалел его, он не собирался отступать, его воля в этот момент была куда крепче, чем у изнывающего в агонии Хань Цзишэ.

— Потерпи, брат Хань. Ты должен полностью принять нового себя.

Тело подёргивало от судорог, и как бы Хань Цзишэ ни пытался сконцентрироваться на чём-то другом, на какой-нибудь мысли, боль возвращала его в реальность. По внутренностям будто растекался жидкий огонь, под сердцем разгоралось пламя, спускавшееся к низу живота. Поначалу Хань Цзишэ не понимал причину такой странной локализации боли, но поскольку у него раскалывалась голова, лихорадочно стучало сердце и крутило живот, он вспомнил о даньтянях^[118].

По телу струился поток необузданной энергии, отчего оно всё горело. И как только она слегка успокаивалась и Хань Цзишэ мог перевести дыхание, Нань Гуацзы заталкивал ему в рот очередную пилюлю. Если он не глотал её, рот начинало нестерпимо жечь, и единственное, что ему оставалось, – это дать пилюле скатиться в пищевод. Нань Гуацзы не давал ему ничего выплюнуть, плотно прижимая ладонь к губам.

Первые пять пилюль Хань Цзишэ стоически вынес, терпя мучения, но сил с каждым разом становилось всё меньше. Безвольно повиснув на верёвке, не дававшей ему завалиться на холодный каменный пол, он тяжело дышал и надеялся, что пытка подошла к концу. Но стоило знакомой пилюле коснуться губ, как он шарахнулся назад и стукнулся головой о столб. Однако это помогло прийти в себя, и он наотрез отказался принимать отраву, которую Нань Гуацзы настойчиво пихал ему в рот.

— Нет… – надломленным голосом прошептал Хань Цзишэ. – Хватит, я больше не могу… просто убей. Хватит!

— Боюсь, если мы остановимся, то ты просто потеряешь рассудок, брат Хань, а боль не исчезнет. Это долгий процесс, твои меридианы перестраиваются, а духовное ядро проходит адаптацию к силе духа, перепрыгивая несколько ступеней культивации. Конечно, это болезненный процесс. Будь ты человеком, умер бы уже от первой пилюли. Но теперь ты часть Диюя, ты пережил смерть, поэтому твоё духовное ядро сейчас очень… гибкое и адаптивное.

Подняв на него измученный взгляд, Хань Цзишэ с трудом переварил объяснения, от которых ему не было никакой пользы. Он лишь хотел, чтобы это прекратилось, чтобы боль исчезла и его душа обрела покой. Запястья и грудь саднило из-за стёртой от грубых верёвок кожи, сердце болело, но продолжало биться.

— Я ведь рядом с тобой, брат Хань, – заботливо убрав с его лба намокшие от пота пряди, заметил Нань Гуацзы. Теперь он сидел подле него, держа правую руку на его обнажённой груди. От сухой прохладной ладони исходила приятная пульсация, которая смешивалась с жаром, делая его менее мучительным. – Я поддерживаю тебя своей энергией, что должно способствовать лучшему усвоению нового имени.