Книга Светлее дня, страница 84 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

На следующий день о ночном происшествии рассказали владыке. Он выслушал и похвалил мужиков за расторопность.

— А кто в колокол звонил? – спросил он. – Кто такой глазастый, кому ночью не спится?

Мужики смутились, ведь сами не могли понять, отчего ночью колокол зазвонил. Владыка, улучив мгновение, хитро улыбнулся и подмигнул младшему.

— Стакан молока принеси в колокольню, да поставь в уголок, – сказал он тому наедине. – Надо отблагодарить защитника.

— Гнать его надо! Не место ему среди нас…

— Он тебе добро сделал, так?

— Ну…

— Вот и ты ему тем же ответь.

Старик задумался, затем поднял живые и чистые глаза на младшего и сказал:

— Мы свои церкви и монастыри не на пустом месте ставим. Тут воздух наполнен духами, а земля пронизана костьми. И нам с этим жить: этим воздухом дышать, в эту землю ложиться. Мир огромен, – старик посмотрел вдаль, – тут каждому найдётся уголок.

Старец

Небо ложилось крутыми хрустящими полосами, солнце монетой выглядывало из-под неба. На облаках колосился лисохвост, и осока показывала на излом лета. Лес сыро дышал прохладой, и в избе было зябко: в низкие окна заглядывала осень, стучалась в заслонку.

Юлеш подмёл в углах, прибрал во дворе. Сре́зал капусту, дал деревянной старухе в руки белый кочан. Роса скрипела на травах, сквозь стёкла поднималась старая колокольня. Река мелела. Вызревал хлеб. Скатерть светилась в сумерках, как чужая.

Когда солнце прошлось по брёвнам, легло на сундук, когда потянуло дымом и проснулись акшаны^[2] – некуда уже стало тянуть. Юлеш отворил заслонку, распахнул окна, раскрыл дверь. И осень ринулась в избу – раненой горихвосткой, берёзовым листом, шиповником, колокольным звоном. Юлеш встал на пороге, раскинув руки. Пальцами дотянулся до шершавого косяка. Закрыл глаза и сквозь веки увидел дальние поезда, деревянный дом, лампу в окне, мальчика в колыбели. Потянулся вытереть ему слёзы, погладил по голове. Топлёным маслом запахло, и младенческий пух лёг под ладонь.

Семнадцатую осень молчал Юлеш. Далеко-далеко видно было с угоров закат.

Инженер

Старик едва держался; худой, чёрный, перевалился через порог и тяжело опустился на лавку. Из рукавов торчали костлявые запястья, из ворота – тощая шея. Куртка была узка в плечах, брюки широки, ботинки тесны.

— Ишь, – хмыкнул Талвиа́ки, – изголодался.

— Не пугай его, – шёпотом велел Константин Иваныч.

— Да што ш там, што ш там, – проворчал Талвиаки. Полез в печку, вытащил из горнила горшок с супом. – Нате. Кормите.

Дождавшись, пока старик примется за суп, а хозяин усядется рядом, Талвиаки снял накровец^[3] с горшка с молоком, наполнил чашку. Тенью сполз с печи и дёрнул хозяина за рубаху:

— Дайте попить-то. Поди, хочет.

Константин Иваныч взял чашку, поставил перед стариком. Рядом положил бумаги. Старик посмотрел на них искоса.

— Не читайте, если не хотите, – быстро сказал хозяин. – Ешьте. Вода тёплая в бадье. Умоетесь и ложитесь спать.

Старик молча кивнул. Хозяин поднялся из-за стола, поманил Талвиаки.

— Доброй ночи. Понадобится что-то – зовите. А захотите – заглядывайте на огонёк, мы часок-другой посидим ещё на зимней веранде.

Старик кивнул. Талвиаки прижался к хозяину; фланелевая рубаха знакомо пахла чабрецом и куревом. Выглянул из-за плеча и тут же спрятался снова: Константин Иваныч велел людям без надобности не показываться, но уж больно старик был необычный.