Книга Светлее дня, страница 81 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Домовой сел на лавку, откуда волки стащили тело, и поджал ноги. Он смотрел на следы когтей и зубов на костях. Вокруг Пантелеимона больше не клубился тёплый свет. Икона погрузилась в густую тень. Синева одеяния повторяла цвет неба, что обрушилось на дом молнией.

Под потолком клубился дым. Крыша всё сильнее занималась пламенем. Красные зубастые пятна огня появлялись то тут, то там. Они спускались на стены заразной сыпью и множились, плодились на глазах. Со двора доносился стонущий треск горящего сарая, клеть же беззвучно сворачивалась, будто поглощала саму себя, переваривая огненным нутром.

Домовой спрыгнул с лавки за миг до того, как на неё обрушилось горящее бревно. Он подобрал с пола рубаху младшего, схватил Пантелеимона под мышку и побежал к выходу. На крыльце он замер, подумал пару мгновений и вернулся за черепом хозяина. Затем выбрался во двор, сел лицом к горящему дому, поставил рядом икону и подпёр её черепом.

Пламя дрожало на ветру, расправлялось широкой тканью, укутывая деревянные рёбра дома. Вскоре изба горела от земли и до неба. Домовой смотрел на пожар, видя, как в нём сгорает и его жизнь. Икона, рубаха и череп – всё, что у него осталось. Немые свидетели гибели духа-хранителя, что не сохранил дом.

Со страшным грохотом обвалилась крыша, стены рухнули, разъехалось крыльцо, обнажив подклет, из которого вырвался огненный шар.

Когда от дома остались лишь чёрные угли, а сарай и клеть обратились в дым и пепел, с неба полетели капли. Дождь падал на раскалённую пожаром землю, а та шипела змеёй. Дым повалил из горелого дерева, будто душа человеческого труда отправилась в чёрное небо.

Домовой подвинул икону поближе к себе, положил череп на колено и накрылся рубашкой с головой.

10

Небо поливало землю три дня и три ночи. Всё это время тяжёлые облака не давали солнцу коснуться земли. Но даже когда показалось солнце, и земля дохнула жизненным жаром, домовой не убрал рубашки. Он так и сидел под ней, отделённый от всего мира. За эти три дня он не сказал ни слова. Лишь изредка он поглядывал на юношу, в глазах которого заискрилось нечто новое, похожее на надежду.

С возвращением солнца во дворе зашевелилась трава. Домовой не показывал носа из-под рубахи, но слышал, как густо растёт лесной сорняк, как неподалёку копошатся насекомые, поедающие остатки дерева. В конце концов во двор явился медведь, развалил шутки ради забор, обнюхал палатку из рубахи и ушёл прочь. Лесной Владыка вошёл во двор и установил свои порядки. Ну и пусть, думал Домовой. Здесь, под рубахой, достаточно места для тех немногих дум и дел, что у него остались.

В один из дней, когда птицы взлетели в небо, трава умолкла, а насекомые забрались поглубже в землю, во дворе появились люди. Домовой узнал один из голосов.

— Господи, – сказал младший, – да тут пожар был!

— Лучше бы образ уцелел, иначе рук тебе не видать… – ответил кто-то.

— Да как же в таком пожаре могло уцелеть что-то?

— Так прощайся с руками, иконокрад, чего ждёшь?

— Погодите, это же моя рубаха!

Шаги приблизились к убежищу Домового. Рубаха взлетела в небо, и солнце ослепило привыкшего к вечным сумеркам духа.

— Цела, слава Богу! – сказал бородатый мужик в чёрном одеянии, подбирая икону.

Младший же сел на корточки возле черепа.

— Отец твой? – спросил длиннобородый.