Книга Материнская плата, страница 69 – Софа Вернер

К Мире Юлия Романовна относилась как к дочери-неудачнице, вернувшейся из столицы в родную провинцию, но не избавившуюся от городских привычек. Мира не так вздыхала, не туда смотрела и в целом бесила её. Множество раз я пыталась разрешить их стычки, но получала лишь пренебрежительное от Степана: «белобрысых не спрашивали».

Я тонировала искусственно белые волосы в русый цвет ворованными из заброшенных магазинов оттеночными шампунями. Рано или поздно они закончатся, но, возможно, я закончусь раньше.

— Доброе утро, Юлия Романовна, – я протянула ей четыре ёмкости с едой внутри. – Вы сегодня тоже на рапсовые поля?

— Куда ж ещё, – проскрипела она. Я чувствовала себя так, словно у меня сменилась хозяйка, словно меня перепродали с рук. – Кому-то же надо руководить сборами на масло. Там молодёжь одна, не умеют ни черта. Ты тоже иди, нечего просиживать штаны в фельдшерке.

Я освободила запасы рапса не для того, чтобы автохтоны попытались ими завладеть, но они повели себя именно так. Люди думали, что блестяще изолированная система элеватора, два года не реагировавшая на учинённые ими разрушения, просто так сдалась и освободила вход в хранилища драгоценной основы для топлива, чтобы они получили ресурс. Объединённый интеллект заимел доступ не только к деньгам и благам, но ещё и к климатическим индикаторам – извести остаток человечества можно пустынными перепадами температур, которые не влияют на носители новейших технологий. Скоро кирпич маслянистого топлива будет эквивалентен килолитру Гелия-3 в прошлом.

— Ты чего зависла? Собирай ребёнка и вперёд, – приказала Юлия Романовна, ткнув меня пальцем в плечо. Она не знала, что внутри меня атом, но даже так не собиралась относиться мне как к человеку. Юлия Романовна в этом плане была очень прогрессивна и толерантна, потому что и роботы, и люди были для неё одинаково ничтожны.

Мира совсем не вступала в диалог с хозяевами дома, лишь хмурилась и смотрела в пол, отступая на пару шагов, если сталкивалась с кем-то в коридоре. Я не могла её расшевелить, лишь старалась контролировать, чтобы она ела и спала хоть немного. За последний год отчаяние стало новой любовью Миры – щёки впали, под глазами опухли тёмные мешки, волосы стали светлее из-за седины.

— Тебе тоже стоит пойти на поля, – убеждала я теперь её, проследив за тем, как она задумчиво одевала на Кристину ветровку. Их отношения развалились так же быстро, как мир под натиском нейросознания, – никаких поцелуев и объятий, лишь холодное молчание.

— Зачем?

— Людская общность и трудовая терапия. Тебе станет полегче. Плюс свежий воздух, пока он есть – надо им дышать.

Мира выпрямилась и окинула меня своим теперь уже стандартным взглядом. Ее будто запрограммировали на презрительную обесценивающую коммуникацию, сотканную из простейшего кода – отрицать и отвергать. Я впервые открыла злость как чувство именно благодаря её раздражающе светлому лицу, искажённому хмурой гримасой.

— Ладно.

— Ты опять не спала.

— Лучше позаботься о себе.

— Это не вопрос заботы, Мира. – Я перешла на шёпот. Кристина ждала маму за дверью. – Это про выживание. Ты в этом сама себе проигрываешь.

— Никогда не поздно примкнуть к победителям, Нелли. Ты как раз из нужного теста, в отличие от нас.

Она не хотела делать мне больно, и всё же захлопнула старую железную дверь перед носом, отрезав себя и Кристину от меня, вечно запертой дома прислуги. Я опустила голову, уткнувшись макушкой в проём. Многое из человеческого осталось для меня непостижимым. Я лишь училась оправдывать близких мне людей и объяснять их злобу недосыпом или голодом.