Книга Год Горгиппии, страница 90 – Софа Вернер

Перенесут ли ямки на моих бёдрах в мрамор? Увековечат ли дряблость тела, разницу в форме плеч, складку на шее? Я слишком поздно думаю об этом: когда уже сижу в тишине, неподвижная и податливая, как глина, – и слушаю шорох палочек о материалы.

Спустя череду долгих мучительных мгновений, когда всё тело каменеет, ко мне приходит Ираид – и я радостно выкрикиваю приветствие, хотя только что чувствовала себя обессиленной. Вот чего лишена Шамсия! Я цепляюсь за возможность стать любимицей моего Путеводного, хотя никогда никому не хотела нравиться. Ираид окидывает меня недовольным взглядом.

— Вы ещё не закончили?

— Мы только приступили, – виновато щебечут мастера. – Царевна изъявила желание…

— Мало ли что она изъявила! – грохочет он. В этом зале под сводами любой крик отражается и звучит оглушительно. Внутри колет злость и обида. – Дисциплина, Ксанфа, не должна нарушаться – сказано, значит сиди.

По привычке я смущаюсь его мужского напора. Но потом вспоминаю, чему меня научила Синдика – а именно «равновесию», – и держу ответ:

— Я лишь требовала запечатлеть меня атлеткой, а не царевной. Они не просили обнажённой натуры – но разве так не принято? Все атлеты позируют без одежды.

— Нет, Ксанфа! – Ираид наконец замечает, что моя атлетическая роба приспущена, и почти бросается меня ото всех скрыть, взволнованно спотыкаясь на подмене. – Обнажённые рельефы нужны совсем не ценителям атлетического искусства. Должно же быть хоть что-то священное в твоём образе! Ты царевна – это статус!

Он так рьяно меня «одевает», застёгивая брошь на еле сошедшемся на моём теле хитоне, что я поверить не могу в это целомудрие – буквально в каждой семье есть изображение его самого, полностью обнажённого, а он закатывает истерику по поводу моих нагих грудных мышц? При желании истинные поклонники с закрытыми глазами угадают, где Ираид, а где рельеф другого человека. Со всеми подробностями.

— Разве этому я тебя учил? Ничему другому? Хотя что уж, я не настоящий Путеводный для тебя.

Его голос болезненный, хриплый, словно он заставляет себя здесь стоять. Я не без труда съезжаю со своего места и предлагаю ему опору; к сиденью он прислоняется с ощутимым облегчением и благодарностью. Наверняка его загоняли. Наверняка из-за небесной воды он даже не спал. Я вижу, как он касается бедра изувеченной ноги ладонью и сдавленно выдыхает, прикрывая красные глаза.

— Солнце ещё хуже вчерашнего, – признаётся он, игнорируя моё непонимающее молчание. – Печёт не щадя. Надо скорее провести церемонию, пока мы все не зажарились.

Ираид богохульничает, но я ему это прощаю, видя усталость и потерянность своего Путеводного.

— Я же не одержу победу, да? Это всё игра во славу Отца? – размышляю я грустно вслух, но говорю это почти весело, с нежной понимающей улыбкой. Мне нечего предложить ему для облегчения, кроме как слезть с его плеч, облегчив груз ответственности.

— Не одержишь, – легко соглашается он, – потому что едва ли соревнование состоится.

Глаза Ираида блестят. Я не узнаю этот странный отлив – как будто его лихорадит от вспышки. Только Ираид не болен, точно нет – с ним просто случился тяжёлый год Горгиппии.

— Ну уж нет, свои Олимпийские ты отыграл, так дай же теперь и нам попробовать.

— У меня дурное предчувствие. Вот уже который исход… – он облизывает сухие губы. Что-то не даёт ему покоя. – Нет, только тебе говорить нельзя… Надо найти Шамсию и тоже предупредить.