Книга Год Горгиппии, страница 167 – Софа Вернер

Так и моё – злой вид покровителя пробуждает всё, что во мне есть. Я с усилием поднимаюсь со своего места, благо Филлиус даёт мне опору. Благодарно сжимаю его плечо ладонью, не сводя глаз с Моря.

Оно поднимает волны мне назло, но я не знаю, что нужно сделать, чтобы выменять хотя бы толику милости у неуправляемой воды. Я поднимаю руку и показываю Морю ладонь в знак своей преданности. Я не отказываюсь от избранности Им, и мне всё ещё тяжело свыкнуться с тем, что я – калека – пригодился третьему по могуществу, пусть и в расколотом мире.

Прямо сейчас к нему бегут три атлета, которые махом перебьют достижения любого студента в Институте; которые перебивают мои собственные лавры. Я забываю о таблице, забываю и о том, что смерть проигравших в Играх станет жертвой на тройной алтарь, собранный погребальным костром. И так, по традиции, Боги даруют нам ещё пять оборотов жизни до следующих Игр.

«Мне нужен был величайший атлет!»

Оно гремит в моей голове, как камнепад со скалы. Эти слова – такие желанные в моей юности и ненавистные теперь – выпрямляют мне силой позвоночник, превращая его в древко копья.

— Я пришёл на эти Игры, лишь чтобы обучить новых чемпионок. Не для того, чтобы быть втянутым в спор зазнавшихся Богов…

Шепчу это уже безразлично, борясь с раскалывающей меня болью. Море давит, но мне приходится выстоять, словно это моё личное испытание – на вытянутых руках держать глыбу мрамора над головой.

— Ираид? – звонким голосом окликает меня Ксанфа, вынуждая обернуться. – Взгляни, прошу…

И я внимаю ее просьбе, мне сложно поверить, но на каждом волнорезе нахожу тех, кто по ним бежал. Все они – мокрые, еле держатся на ногах, исцарапанные и всё же целые.

— Ты видел, кто добежал первым? – взволнованно спрашивает Ксанфа у Филлиуса под звон торжественного пения в честь окончания состязаний.

— Разве это имеет значение? – ругаюсь я. Эти Игры обречены стать проигрышем для всех, даже для Богов.

— Поднялась волна, и было не разобрать, – Филлиус говорит с интересом и восторгом, каким-то неестественным молодым голосом, словно вместе с этой волной ушли и его воспоминания о том, что пришлось пройти. – Но мне кажется, что…

— Хватит!

Я обрываю их обоих и присмиряю строгим взглядом. Ксанфа, что неожиданно, легко подчиняется и даже бурчит оправдания о том, что переживает за победителя неспроста. Я тяну себя самого за кудри, стараясь убрать с лица всё лишнее, но ясность не приходит. Люди встают со скамей, стараясь угадать, чьи имена чествовать, – и от смеси наречий и выкриков меня сразу начинает тошнить.

Я оглядываю тех, кто спускается к берегу, стараясь отыскать Богов под обычными хитонами. У них в руках – чаши с питьём и съестным, опахала и малые полотна на палочках, на которых смазанно изображены командные знаки. Громкий их рокот звучит удовлетворённо – они будто не замечают ни боли, ни мучений, ни потерь этих Олимпийских игр.

Я хочу крикнуть им вслед, но Море стискивает моё горло, делая смиренно немым. Плечи часто вздымаются, дыхание до хрипоты прерывистое, и меня поражает нечто похожее на вспышку, но скорее попавшее не в голову, а в сердце.

Сильные руки отпихивают от меня Филлиуса, пытавшегося помочь, вынуждают упасть на носилки и накрывают лицо чем-то липким и мокрым, похожим на погребальную накидку. Ксанфу, судя по крикам, тащат следом – она просит отпустить её и не выламывать руки.