Книга Никому не говори, страница 32 – Марина Зимняя

— Я не пойду ни в какую школу! Что за бред⁈ — с грохотом ставлю на стол чашку с чаем. Он расплескивается через край, оставляя на столе темную лужу. — Я не собираюсь поступать ни в какой университет. Я вообще не собираюсь больше учиться!

Мы как образцово показательная семья завтракаем все вместе. Жаль, что от семьи здесь ничего не осталось, одна лишь оболочка. Мама снова пересолила кашу, такое ощущение, что она вообще не с нами, ее приступы обострились и повторяются чаще обычного. На прошлой неделе было два, а на позапрошлой четыре.

Герман теперь похож на гуманоида. Его только две недели назад, как выписали из больницы. Он сильно похудел, осунулся, почти не разговаривает и не выходит из своей комнаты. Отец перевел его на заочное обучение, теперь ему незачем покидать квартиру в принципе.

Я тоже просидела все лето взаперти. Мне больше некуда ходить. Спасибо моему дорогому папочке. Он не пожалел свою дочь и ославил ее на весь город так, что теперь даже то к чему я не причастна вешают на меня.

Кто поджог заброшенные склады на окраине города? Я! Кто ж еще⁈

Кто изрисовал стену детской поликлиники похабными изображениями и надписями? Тоже я. Во мне же с рождения живет художник, который рвется из меня наружу при любом удобном случае и нет бы рисовать как все нормальные дети, в рисовальных кружках на акварельной бумаге, я рисую там, где меня накроет вдохновение. Вот свежевыкрашенная стена поликлиники, находящейся по соседству с нашим домом подвернулась. Чем не холст?

Голиков повесил свою выходку на меня и все поверили. В первую очередь поверил отец, ведь он обнаружил в моей комнате толстовку, перепачканную черной краской и не важно, что эта черная краска закрасила красную. Факт остаётся фактом. Я даже возражать не стала.

Кто два года назад битой разгромил старую девятку, припаркованную рядом с гаражами? Ее хозяин попал в больницу и больше полугода не мог забрать свою машину, а когда пришел за ней, забирать пришлось просто груду металлолома. Вот здесь не я. Но по моей наводке. Это ж тоже случилось в нашем районе, а того, кто это сделал так и не нашли.

Все это дошло уже до какого-то абсурда, что еще немного и мной начнут пугать детей, позабыв о наскучившем всем бабайке. «Не будешь делать уроки, придет Джерри с луком и поставит тебе на голову яблоко. Не будешь нормально кушать, с тобой случится тоже самое. Будешь плохо себя вести, вспоминай Джерри и то, что случилось с ней, после ее выходок.»

Из истории с Волькой раздули такую бучу, я даже стала героиней пабликов местных СМИ, просто чудо какое-то, что это не распространилось шире. И мне не пришлось сидеть на диванчике в каком-нибудь «Пусть говорят» и доказывать всем свою правоту. Я и сама понимаю, что не права. Но признаваться в этом не собираюсь. Я поступила так, как поступила. Все! Нечего больше обсуждать!

— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — отец закидывает в рот кусок омлета, жует. На меня не смотрит, смотрит в телефон, одновременно с едой пролистывая новостную ленту. — Если я сказал, что ты должна окончить одиннадцать классов, значит ты их окончишь, — отпивает кофе, поднимает на меня глаза. — Я не буду содержать дармоедку. Окончишь школу, поступишь в университет, получишь образование и вперед на вольные хлеба! Дальше я умываю руки. Но до тех пор, пока ты на моем полном содержании ты будешь меня слушаться. Вам было дано достаточно свободы и что из этого вышло? — смотрит мне в глаза пристально.