Книга Никому не говори, страница 30 – Марина Зимняя

— Иди домой, Костылев. И веди себя хорошо… Понял?

— Да пошла ты! — больше не заикаясь, Волька подскакивает на ноги. — Завтра все об этом узнают, и ты вылетишь не только из школы, но и из сбор-р-р-ной.

— О чем узнают? Парни, вы что-нибудь видели? — бросаю взгляд на нахохлившихся пацанов, они синхронно отрицательно мотают головой.

— Иди домой, Волечка, и штанишки поменяй.

Волькин взгляд опускается вниз. Пацаны отводят глаза. Продолжаю сверлить его ненавистным взглядом. Не могу сказать, что мне его не жаль. Костылев выглядит жалким. Его приступ напугал бы меня сильнее, если бы я не имела с этим дела. Не думаю, что после этого случая у меня останутся союзники. Что у Артема, что у Кости — один гонор и только. Пустышки… Ну что ж, посмотрим, что будет завтра.

— Папа, что ты делаешь⁈ Прекрати! Папа, прошу тебя не надо! Пожалуйста! — бросаюсь на отца пытаясь остановить этот кошмар. Его длинные руки словно гибкие плети обрушивают на Германа одну оплеуху за другой. Отец отталкивает меня, швыряет в сторону как тряпичную куклу.

— Роберт, хватит! — в углу опустившись на корточки рыдает мама. — Прекрати… — зажав ладонями рот, пытается заглушить всхлипы.

— Ах ты паскуда! Ах ты дрянь неблагодарная, — отец продолжает лупить Германа, тот даже не пытается сопротивляться. — Я тебя… Я тебя в психушке закрою. Сгниешь у меня в четырех стенах… — ревет отец, как раненый зверь.

Я снова бросаюсь на него.

— Мама! Он же убьёт его!! — оборачиваюсь.

Мама лежит на полу. Бросаюсь к ней. Пытаясь облегчить настигнувший ее приступ. Отец прекращает избиение Германа, приходит ко мне на помощь…

Я вернулась домой в самый разгар бойни. В коридоре до сих пор валяется отцовский чемодан, его пиджак брошен на пол. Поднимаю его с пола, вешаю на плечики и убираю в гардероб. За стеной стонет Герман. Я уже обработала ссадины на его лице и дала ему таблетку обезболивающего. Мне кажется у него сломано ребро или несколько ребер, но отец запретил вызывать скорую. В спальне плачет мама, отец в полголоса говорит о какой-то больнице.

Папа не должен был прилетать сегодня. Но по обрывкам фраз я поняла, что Гер каким-то образом умудрился снять крупную сумму с его счета. Отец отреагировал моментально. Вылетел домой первым же рейсом. Я догадываюсь, на что Гер потратил эти деньги. Скорее всего он задолжал их кому-то. Герман никогда не работал, но жил очень вольготной жизнью. Я не раз заставала его под кайфом. Где-то же он брал деньги на эту дрянь. Выходит, что занимал.

Волнения, терзающие мою душу всю дорогу домой отошли на второй план. Я запретила пацанам бить Вольку, сказала, что напугаю его так, что он больше никогда рта не откроет. Велела привести его в заброшенную часть парка, работы по его преображению начались лет пять назад, но заморозились. Теперь городской парк разделен на две части, одна благоустроенная с мощёнными дорожками, подстриженным газоном и освещением, а вторая отгорожена забором и зелёной изгородью. Там Волька и получил свой урок. Сиди и молчи в тряпочку, тем более, что тебя никто ни о чем не спрашивает. Нечего геройствовать, особенно если понимаешь, что силы не равны.

От мыслей меня отрывает звонок маминого телефона. Стандартная мелодия раздается за дверью и обрывается через пару секунд. Сердце отчего-то замирает, а затем разгоняется до нереальной скорости. Застываю на месте вытянувшись в струну. В голове сам собой начинается обратный отсчёт: десять, девять, восемь, семь, шесть…