Книга Жестокая любовь, страница 50 – Кира Шарм

— А тело ни хрена ошибаться не умеет. Чувствует свое. Так что… Не отпирайся, хотя я не против ролевых игр. Но давай их перенесем. Кстати. Кроме долга и благодарности тебе еще наказание нужно отработать. За то, что сбежала. Прикидываешь, как я наказывать тебя буду? Охренеть. У меня уже башню сносит от этих фантазий!

— Твое тело на всех так реагирует! Так что отпусти меня! Немедленно!

Наконец прихожу в себя.

Скатываюсь с него и с кровати.

В ответ получаю тихий стон.

Смотрю на крепко сжатые челюсти и понимаю, что, наверное, зацепила рану. Ему явно больно. Но он сдерживается.

А вот не надо было меня хватать!

Чертов бабник, вот он кто!

Об одном только и думает!

— Больно? Ну прости. Не я на тебя запрыгнула.

Включается сочувствие и человеколюбие. Я будущий врач все-таки. Должна, по идее, стараться помочь всем. Даже и бабникам!

Но женское во мне все же побеждает. Нейтрально относиться не получается. Хоть тресни.

— Не больно, — рычит сквозь сжатые зубы.

Которые сейчас раскрошатся, судя по звуку. Не больно ему. Ага. Побледнел весь.

— Просто задолбало, что ты вечно убегаешь. Ну что за игры, мммм? Зачем тогда пришла? Еще и форму эту надела. Тебе охренеть, как идет, кстати. Даже мертвого оживить можешь. Пришла ко мне с ролевыми играми, а теперь задний ход решила дать?

Он ловит меня за руку.

В глазах настоящие черти пляшут.

А ниже… Очень сильно ниже глаз… Так как будто бы палатку поставили.

— Не люблю, когда мне мозги имеют. У нас ведь все вроде было ясно. Без выеживаний, м?

— Я работаю здесь, Герман. Откуда мне было знать вообще, что это ты? И это форма, а не наряд для ролевый игр. У меня задание пациенту перевязку сделать.

— Охренеть. Правда, работаешь? И даже имя мое помнишь?

А вот ты моего даже не знаешь! Потому что плевать тебе, с кем!

— Я работаю. Не мешай мне, пожалуйста.

— Ладно. Ты перевязку пришла делать. Я весь в твоих руках.

И почему он так ухмыляется, а?

Как будто это прям такое развлечение. Лежать на больничной койке и наслаждаться дырой в животе!

— Все. Руками не трогаю. Делай, что нужно.

Герман демонстративно поднимает руки вверх. Сжимает высокие створки кровати.

Сдуваю налипший на глаза локон.

В палате так-то прохладно. А в этой палате даже кондиционер работает. Но мне все равно жарко. Очень.

— Хорошо. Если будет больно, говори, ладно?

— Обязательно, — кивает и смотрит на меня взглядом кота, наевшегося сметаны.

Черт!

У меня пальцы дрожат, когда прикасаюсь к его повязке.

Чувствую, как мышцы на животе Германа напрягаются. Превращаются в сталь под моими руками.

— Я ее разрежу.

Повязка пропиталась кровью и сукровицей. Бинты затвердели. Ну, и не просить же мне его подняться!

— Как скажешь, сладкая.

Прищуривается, а в глазах вспыхивают дьявольские огоньки.

— Осторожно пожалуйста. Не шевелись.

Поддеваю повязку ножницами.

От Германа будто исходит мощная волна дикой энергетики. Такая, что чуть не роняю их, едва прикоснувшись к коже. Его кубики на животе напрягаются еще сильнее.

— Не бойся. Я тебя не пораню. Если не будешь дергаться, и…

— И?

Вздергивает густую черную бровь. Вижу, как его кулаки сжимаются еще сильнее вокруг створок кровати.

— И делать глупости, — строго заканчиваю, хоть у самой уже срывается дыхание.

Ну правда. Что здесь за палаты вообще? Совершенно же нечем дышать!