Книга Развод. Цветущий сад, страница 55 – Яра Славцева

— Умная девочка.

— К сожалению, да.

Я опустила руки и посмотрела на него внимательнее.

— Пусть приедет.

Он будто не ожидал.

— Вы уверены?

— Да. Только при одном условии.

— Каком?

— Она не должна “понравиться мне”, а я — “правильно понравиться ей”. Никаких воспитательных спектаклей.

Он кивнул.

— Согласен.

— И ещё. Если ей не зайдёт, это тоже нормально.

— Это особенно нормально.

Мы стояли под черёмухой, и ветер ронял на асфальт белые лепестки. Очень тихо. Почти несуществующе. Но я всё равно заметила, как рядом с ним моё тело постепенно перестаёт быть настороженным оружием.

Это было и хорошо, и опасно.

Вечером дома я долго работала в саду. Пересаживала шалфей, подвязывала сирень, подсыпала мульчу, проверяла молодые побеги клематиса. Земля после дневного тепла была мягче, влажнее, податливее. Я стояла на коленях, вся в сумерках и запахе листьев, и думала о том, что доверие, наверное, растёт похожим образом.

Не как молния.

Как почва после долгого промерзания.

Сначала просто перестаёт быть камнем.

Мне не понравилось, что он решил сделать вид, будто всё это меня не касается.

Когда у тебя один родитель живой, а второй давно умер, ты очень быстро начинаешь понимать простую вещь: всё, что происходит с оставшимся, касается тебя автоматически. Даже если взрослые играют в благородную автономию и говорят фразы типа “это наши взрослые дела”.

Нет у них никаких “своих” дел.

Если отец последние недели приходит домой не как выключенный холодильник, а как человек, который иногда вдруг смотрит в окно и думает о чём-то живом, — это уже моё дело тоже.

Поэтому я поехала на объект.

Папа сначала делал лицо человека, который “ещё не решил”. Потом всё-таки сказал “хорошо, но ненадолго”. Я знала, что это победа.

Северный парк выглядел не романтично.

Грязь. Лента ограждений. Мужики в жилетах. Старые деревья. Кучи земли. Бетон, железо, техника. Ничего похожего на те красивые картинки, которые обычно печатают в городских пабликах перед выборами. И почему-то именно это мне сразу понравилось. Всё настоящее. Без фильтра.

— Вон, — сказал папа и кивнул куда-то в сторону подпорной стены.

Я увидела её почти сразу.

Не потому, что она была ярче всех или специально в центре.

Просто вокруг неё воздух был организован.

Марина стояла над разложенными чертежами, в рабочей куртке, с собранными волосами и перчатками, испачканными землёй. Говорила с каким-то рабочим — коротко, точно, без улыбочки “ой, я же женщина, сейчас мягко попрошу”. И он, здоровый мужик лет пятидесяти, слушал.

Неохотно.

Но слушал.

— Это она? — спросила я тихо.

Папа кивнул.

Марина подняла голову, увидела нас и подошла.

На секунду я напряглась. Ждала вот этого взрослого режима: “Ах, Настя, так рада познакомиться”, слишком тёплой интонации, попытки сразу понравиться.

Ничего такого не было.

— Привет, — сказала она. — Если устанешь от стройки, там за липами пока ещё относительно тихо.

Я моргнула.

— Спасибо.

Она посмотрела на мои ботинки.

— Только в северную траншею не лезь. Там можно закончить день археологической находкой и испорченным характером.

Я не выдержала и усмехнулась.

— У меня уже испорченный характер.

— Отлично. Значит, среда тебе подходит.

Папа рядом молчал. И я почти физически чувствовала, как он напряжён — не из-за объекта, а из-за нас обеих. Смешно. Взрослые думают, что дети не видят таких вещей.