Книга Развод. Цветущий сад, страница 52 – Яра Славцева

Я подумал о Лене. О том, как много лет жил не только в горе, но и в консервации. Работа, дочь, обязательства — всё функционировало. Но внутри было как в доме после пожара: основные стены стоят, а запах гари никуда не делся, и ты поэтому предпочитаешь не открывать дальние комнаты.

Марина не убрала этот запах. И не могла. Но рядом с ней я впервые за долгое время перестал считать его единственным возможным воздухом.

Это, наверное, и называется началом новой жизни.

Не когда тебе становится легко.

А когда боль перестаёт быть единственным сценарием пространства.

Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я буду ревновать бывшую жену не к мужчине, а к её собственной жизни, я бы посмеялся. Теперь было не до смеха.

Сначала это выражалось в мелочах. Дети начинали разговоры с новостей про парк. Алине хотелось показать, как “у мамы теперь будут качели и цветы”. Тимофей не рассказывал почти ничего, но однажды мимоходом бросил: “Мама на объекте до ночи была, там подрядчики тупили”. И в этой фразе было столько уважения, что меня кольнуло почти физически.

Потом пошли городские слухи.

Про “новую звезду ландшафтной реконструкции”. Про то, что Северный парк неожиданно получает не очередной чиновничий косметический ремонт, а настоящее авторское решение. Про жёсткую женщину на объекте, которая лично спорит с подрядчиками и не даёт срубить старые липы. Про Влада, который, как выразился один мой знакомый из строительной сферы, “странно серьёзно в неё вложился”.

Вот это уже мне не понравилось.

Не потому, что я думал, будто имею право на Марину как на женщину. Нет. Это право я похоронил собственными руками. Но мысль о том, что рядом с ней теперь есть мужчина, который видит её не в кухне, не между детьми и моими графиками, а в деле, в таланте, в росте — оказалась неприятнее, чем я был готов признать.

Однажды вечером я сказал об этом Ильяне. Зря.

Мы ужинали у неё. Она в последнее время всё чаще говорила “у нас”, имея в виду мои деньги, её вкус и общее пространство, которое пока ещё не было ничем оформлено, но уже вело себя как проект. На столе была рыба, салат с чем-то горьким и слишком дорогим, белое вино. Красиво. Правильно. Холодно.

— Ты сегодня дёрганый, — заметила она, разливая вино.

— Устал.

— Или бывшая жена опять удивила?

Я поднял глаза.

— С чего ты взяла?

Она пожала плечами.

— У тебя это на лице. Когда дело касается семьи, у тебя всегда выражение человека, который забыл выключить утюг.

Меня это задело.

— Не надо про семьи.

— Почему? У тебя она всё ещё внутри, как неудобный шкаф, который ты вынес, но не перестал о него мысленно биться.

— Ильяна.

— Что?

Я отложил приборы.

— Мне не нравится, как ты о них говоришь.

Она посмотрела спокойно.

— А мне не нравится, что ты всё время возвращаешься туда эмоциями, а живёшь вроде как здесь.

Мы замолчали.

Потом я всё же сказал:

— Похоже, у Марины кто-то есть.

Ильяна подняла брови.

— О, вот оно.

— Что “оно”?

— Собственнический инстинкт запоздалой осознанности.

— Не придумывай.

— Да? — Она сделала глоток вина. — А что тогда тебя так дёргает? Что она быстро оправилась? Что не сидит в пепле? Что её кто-то видит? Или что ты сам, возможно, вообще никогда её не видел нормально?

Вот эта её манера — сразу в кость — иногда казалась почти гениальной. А иногда хотелось ударить.