Книга Развод. Цветущий сад, страница 50 – Яра Славцева

— Немного, — сказала я.

— Уменьшите присутствие на объекте хотя бы на один вечер.

Я усмехнулась.

— Это приказ?

— Это попытка сохранить вам позвоночник.

— Поздно. Он уже встроен в проект.

Уголок его рта дрогнул.

Дождь усилился. Рабочие почти все ушли. Пространство опустело, и под этим серым небом парк вдруг стал интимнее, чем должен был.

Мы пошли вдоль будущей центральной аллеи, обходя лужи и строительный мусор.

— Настя, дочь, сегодня спросила, не появился ли у меня кто-то, — сказал Влад неожиданно.

Я споткнулась на ровном месте — точнее, на кривой, размокшей земле.

— И что вы ответили?

— Ничего, что заслуживало бы премии за откровенность.

Я посмотрела на него.

— Зачем вы мне это говорите?

Он тоже посмотрел. Долго. Прямо. Без улыбки.

— Потому что мне надоело делать вид, что я думаю о вас только в контексте дренажа и липовой аллеи.

Воздух как будто стал гуще. Я остановилась.

Вокруг был недостроенный парк: грязь, арматура, мокрая земля, старая стена, выкопанные траншеи, дождь. Самое неподходящее место для таких признаний.

И, возможно, поэтому — единственно честное.

— Влад…

Он качнул головой.

— Не надо отвечать сейчас. И не надо из вежливости. Я прекрасно понимаю, в какой точке вы находитесь. И я не собираюсь становиться ещё одним мужчиной, который приходит в вашу жизнь в момент слабости и называет это судьбой.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди поднимается не романтическая буря. А страшная, взрослая нежность. К человеку, который говорит так.

— Тогда зачем сейчас? — спросила я тихо.

Он перевёл взгляд на парк.

— Потому что иногда честность нужна не для действия. А чтобы перестать врать себе.

Мы стояли под дождём и молчали.

Где-то в глубине площадки стукнула о металл незакреплённая цепь. Пахло мокрым бетоном, землёй и будущей листвой.

Я могла бы сказать, что тоже думаю о нём. Мог бы отступить. Могла бы перевести всё в шутку.

Вместо этого сказала правду:

— Я ещё не умею быть рядом с кем-то без страха, что сейчас за это придётся чем-то платить.

Он кивнул.

— Я знаю.

— И я не хочу, чтобы меня спасали.

— Я тоже не хочу никого спасать.

— Это прозвучало грубо.

— Зато честно.

Я вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

— У вас ужасный талант делать серьёзные разговоры похожими на служебные инструкции.

— Профессиональная деформация.

Когда он осторожно взял меня за локоть, это было почти ничего. Не объятие. Не поцелуй. Просто тёплая, сухая, надёжная ладонь на мокром рукаве. И от этого “почти ничего” по телу прошла такая сильная волна узнавания, что мне пришлось закрыть глаза на секунду.

Он не двинулся ближе.

Не потребовал.

Не ускорил.

Просто стоял рядом, пока дождь шёл через недостроенный парк, который мы оба, каждый по-своему, пытались вернуть к жизни.

После того вечера я сознательно держал дистанцию. Не потому, что передумал. Хуже — потому что нет.

Я слишком хорошо видел, в какой хрупкой фазе сейчас находится Марина. Внешне она становилась всё собраннее, жёстче, профессиональнее. Но это не значило, что внутри всё зажило. Наоборот. Люди в фазе восстановления часто особенно опасны для чужой любви: они ещё не выбрали, хотят ли близости, или просто тепла; партнёрства, или передышки; взрослого “да”, или безопасного места, где можно на время не держать спину.