Книга Развод. 10 лет за измену, страница 26 – Ольга Гольдфайн

Лицо на глазах синеет, вены на висках вздуваются, глаза в панике вылезают из орбит.

— Не на… до… — жалко хрипит и пытается закашляться, но я только крепче сжимаю пальцы, перекрывая ей кислород.

— Не надо?! — рычу, вжимая ее затылок в стену. — Надо было вещи мои разобрать, убогая! Или у тебя крыша так прохудилась, что не запомнила моего приказа? Я хозяин в этом доме! Поняла? Что скажу, то и будешь делать!

— Рус… лан… — продолжает скулить, беспомощно суча ногами в воздухе.

Слёзы градом текут по стремительно багровеющим щекам. Капилляры в белках глаз лопаются, заливая их кровью. Нос становится большим и красным, как переспелый помидор.

— А я тебя предупреждал! — цежу, наслаждаясь своей абсолютной властью над ее жизнью в эту секунду. — Говорил, что отправлю на улицу, если не перестанешь выкаблучиваться. Но тебе же похрен, как я погляжу! Ты че, совсем бесстрашная стала? Или бессмертной себя возомнила? М-м-м?!

Жена вдруг перестает сопротивляться и закатывает глаза, теряя сознание.

Брезгливо разжимаю пальцы и резко ее отпускаю. Тело, как тяжелый мешок с картошкой, с грохотом падает на пол. Ленка звонко бьется затылком о стену, обмякает на секунду, а потом судорожно, со свистом начинает глотать воздух.

Она сидит на линолеуме, хрипит, надрывно кашляет, издавая какой-то животный, нечеловеческий стон и хватаясь за горло.

Нависаю сверху, тяжело дыша, и чувствую только одно: мне до одури противно смотреть на эту красную, растрепанную, жалкую бабу.

Жизнь будто специально издевается надо мной!

Элька в больнице смахивает на Франкенштейна и Квазимодо в одном флаконе. Родная мать превратилась в черную головешку. А теперь и Ленка сидит у моих ног с налитыми кровью глазами, распухшим во все лицо носом, измазанная собственными слезами, слюнями, соплями и мукой. А на шее уже наливаются багровые синяки.

Моя пятерня четко отпечаталась красными пятнами на бледном горле, но они точно посинеют и почернеют через пару дней. Придется этой придурочной в шарфике походить. Или в водолазке, чтобы на работе не пялились и не задавали лишних вопросов.

Сама виновата, довела…

На грохот и хрипы прибегает дочь.

— Мама! Мамочка, что с тобой? Тебе больно? — Аленка в ужасе падает на коленки и хлопочет около сидящей на полу Ленки, пытаясь обнять ее за плечи.

— Алена, иди к себе в комнату, мы с мамой просто разговариваем, — холодно торможу дочь, беру за хрупкое плечо и настойчиво выпроваживаю из кухни.

Мелкая начинает отчаянно вырываться, громко плакать, снова лезть к матери.

— Алена!!! Я что сказал?! А ну быстро ушла к себе! И наушники надень! — рявкаю так, что девчонка вздрагивает всем телом.

— Папа, ты плохой! Ты маму обидел! — вопит мне в лицо мелкая мерзавка, размазывая слезы кулачками.

Склоняюсь над ней.

— Поговори мне еще! — угрожающе рычу. — Завтра же отведу в садик и оставлю там, домой вообще не буду забирать. Переночуешь одна в темной группе, быстро вспомнишь, что отца надо слушаться! Поняла меня?!

Угроза действует мгновенно.

Напуганная до икоты дочь быстро затыкается, бросает полный ужаса взгляд и уходит к своим игрушкам. Слышу, как она плотно закрывает за собой дверь детской.

В квартиру возвращается тишина.

Медленно поворачиваюсь и наблюдаю за Ленкой.

Жена, опираясь о кухонный гарнитур, тяжело поднимается на ноги. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая муку. Пытается выровнять сорванное дыхание.